«Поздняя» философия Витгенштейна

share the uri
  • «Поздняя» философия Витгенштейна

    Язык, языковые игры, языковые ловушки и характер философских проблем. Поздняя философия Витгенштейна в наиболее полной форме воплотилась в «Философских исследованиях» (ФИ) и собрании записей, которые делались Витгенштейном в течение двух последних лет его жизни (закончились за два дня до смерти) и были изданы в 1969 под названием «О достоверности» (ОД).

    В «Философских исследованиях» Витгенштейн отверг теорию языка, выстроенную им в «Логико-философском трактате». Утверждая относительность понятий «простое» и «сложное», он опровергает представление о простых элементах языка, соответствующих простым элементам реальности, отказывается от идеи, что язык есть образ реальности, и подчеркивает многообразие функций языковых выражений: «Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет! Неужели ты все еще склонен называть эти слова “наименованиями предметов?”» [ФИ, §27]. Отношение между знаком и тем, что этот знак обозначает, не является единообразным для всех слов. При любом употреблении их нельзя выделить для каждого языкового выражения соответствующий объект, являющийся его значением.

    Тема несводимого разнообразия языков и языковых форм становится лейтмотивом «Философских исследований». Так, можно представить язык, состоящий из вопросов и ответов, или язык, состоящий из одних только побудительных предложений. Даже принятый у нас язык не однороден, Витгенштейн сравнивал его с городом, состоящим из кварталов разных эпох, стилей и назначения. Город – язык в каждый момент и полон, и может дополняться новыми «кварталами», выстроенными по собственным принципам [ФИ, §18]. «Кварталы» языка Витгенштейн называет языковыми играми, ссылаясь при этом на игры, в которых ребенок обучается значениям слов. Для овладения языком ребенку нужна игра, т.е. деятельность. Языковая игра – это «единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен» [ФИ, §7]. В языковых играх образцы и нормы языкового поведения неотделимы от образцов и норм конкретного вида деятельности. Языковые игры Витгенштейн называет также примитивными формами употребления языка, в которых четко прослеживаются функционирование и назначение слов. Языковая игра есть некоторая практика, и она предполагает: сообщество, совместную предметную деятельность, сопровождающее и обеспечивающее эту деятельность языковое общение, правилосообразную и регулярную форму этой практики, процессы и формы обучения ей. Значение слова выучивается в контексте определенной деятельности, в различных языковых играх одни и те же слова имеют разные употребления, т.е. имеют разные значения. Значение слова – это и есть его употребление в некоторой языковой игре.

    Общие термины, например «язык», «значение», «игра» и т.п., могут употребляться для обозначения множества предметов или явлений, у которых не всегда можно выделить общий им всем признак. Например, игры в карты чем-то сходны с играми в шахматы (в них играют за столом), шахматы – с футболом (им присуща соревновательность), но нет ничего общего у раскладывания пасьянса и футбольным соревнованием. Невозможно указать свойство, присущее всем вообще играм и только им, да оно и не нужно для работы языка: в разных языковых играх мы выучиваемся различным образцам употребления данного слова и следуем им. Подобные цепочки изменчивых сходств, сети «подобий, накладывающихся друг на друга и переплетающихся друг с другом» [ФИ, §66], Витгенштейн называет «семейным сходством». Он объясняет такое название: «Я не могу охарактеризовать эти подобия лучше, чем назвав их «семейными сходствами», ибо так же накладываются и переплетаются сходства, существующие у членов одной семьи: рост, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т.д. и т.п.» [ФИ, §67].

    Слово живет в системе языковых правил и человеческой деятельности. Вне этой системы язык «пребывает в праздности», и тогда он способен расставлять ловушки – провоцировать неразрешимые вопросы, производящие впечатление исключительно глубоких, но в действительности порождаемые нарушением правил языка. Так бывает, например, когда по поводу слова, имеющего значение в одной языковой игре, мы задаем вопрос, сформулированный по правилам другой. Особенно часто в ловушки языка заводят ложные аналогии, страсть к обобщениям (соответствующая духу точных наук) и вера, что каждому существительному соответствует объект, являющийся его значением.

    Будучи выхвачено из соответствующей языковой игры, слово лишается значения. Это особенно часто случается в философии, которая использует слова обыденного языка («время», «сознание», «воображение», «ощущение», «воля» и др.), вырывая их из тех языковых игр, в которых они используются. Философские проблемы отличаются особой навязчивостью и безысходностью. Углубление в них сопровождается чувством того, что попадаешь в плен, бьешься, как муха о стекло, и своими усилиями не приближаешь освобождения: «Философская проблема имеет вид: “Я в тупике”» [ФИ, §123]. Задачу своей философии Витгенштейн считает терапевтической, она призвана «показать мухе выход из мухоловки» [ФИ, §309], т.е. высвободить наше сознание из-под власти навязчивых представлений и дать ему успокоительную ясность.

    Слова «ментального словаря» и проблема приватного языка. Конкретными примерами путаницы изобилуют, согласно Витгенштейну, философия языка и философия сознания. Последняя пытается понять природу Я, которое достоверно знает все свои ментальные состояния, но недоступно постороннему наблюдению. Только Я могу испытывать мою боль и никто другой не может испытывать ту же боль. Я не могу сомневаться в том, что Я сейчас испытываю боль, но другой может сомневаться в этом, и Я не знаю с достоверностью, испытывает ли он боль. Подобные утверждения выглядят бесспорными, и философия хочет понять, в чем коренится их неопровержимая очевидность, какие факты о сознании они нам сообщают. Витгенштейн доказывает, что подобные утверждения показывают не особые факты относительно сознания, а всего лишь грамматические правила использования слов «Я», «мой», «чувствовать» и т.п. в нашем языке.

    Философствование, провоцируемое словами ментального словаря, исходит из предположения о существовании определенных состояний сознания, которые субъект достоверно распознает в процессе самонаблюдения и затем вводит для них имена, например: «надежда», «ожидание», «страх», «сомнение» и т.д. Развиваемая в ФИ концепция языка призвана показать, что подобная картина неадекватна. Слова ментального словаря выучиваются не в актах самонаблюдения, а в определенных ситуациях человеческого поведения, в связи с естественными проявлениями (боли, радости, страха, сомнения и т.д.), однако они относятся при этом не к внешнему поведению, а к душевным состояниям. Убеждение в том, что другие люди – не автоматы и что они, как и я, наделены переживаниями, является для Витгенштейна базисной предпосылкой, на которой строится все обучение языку и его использование.

    Доводы Витгенштейна о невозможности языка, созданного одним человеком для самого себя и недоступного пониманию других, получили название «аргумент приватного языка» (в некоторых переводах – «индивидуального языка») [ФИ, §§ 243–279]. Приватный язык, создаваемый неким субъектом для обозначения своих внутренних ощущений, недоступных внешнему наблюдению, в силу этого не может быть понятен другим людям. Допущение принципиальной возможности приватного языка лежит в основе целого спектра философских концепций, противопоставляющих «внутреннее» (как самоочевидное) и «внешнее» (внешний мир, другие сознания, в существовании которых философ может и должен усомниться). Витгенштейн опровергает дихотомию внутреннего и внешнего. Не язык («внешнее») основывается на внутреннем опыте, доступном только одному субъекту, но сам этот опыт – на интерсубъективных языковых практиках. «Когда говорят: “Он дал название для ощущения”, то забывают, что в языке уже должны быть предпосылки для того, чтобы простое именование имело смысл. Поэтому, когда мы говорим, что кто-то дал наименование своему чувству боли, мы забываем, что предпосылкой этого акта является грамматика слова “боль”; грамматика уже зафиксировала позицию, которую должно занять новое слово» [ФИ, §257]. Hекий знак может считаться именем ощущения, если его в дальнейшем можно использовать для обозначения того же самого ощущения. Однако в приватном языке нет критерия того, что в следующий раз данным знаком может быть обозначено то же самое ощущение. Язык – это регулярная практика, подчиняющаяся правилам. Там, где нет ни того, ни другого, мы не имеем оснований говорить о языке.

    Проблема следования правилу. Следование правилу – проблема, впервые поставленная Витгенштейном. Охарактеризовав языковую деятельность понятием языковой игры, он тем самым поставил в фокус внимания правила этой игры. Однако относительно этой проблемы и ее решения Витгенштейном в литературе согласия нет. Краткие заметки, которые писал Витгенштейн, часто имеют вид диалога с воображаемым оппонентом, так что при этом остается неясным, какие утверждения принадлежат самому Витгенштейну, а какие, напротив, выдвигаются оппонентом, чтобы Витгенштейн их мог опровергнуть.

    Бесспорно, что Витгенштейн выступает против уподобления правил языковых игр правилам формально-логических исчислений. Правила языковых игр гибки, открыты, зачастую неявны и не допускают однозначной формулировки. «Единый идеал точности не предусмотрен; мы не знаем, что нужно понимать под ним, – пока сами не установим, что следует называть таковым» [ФИ, §88; см. также §100].

    Следование правилу предполагает устойчивое употребление, обычай, социальную практику [ФИ, §§198, 202]. «Не может быть так, чтобы только один раз только один человек следовал правилу» [ФИ, §199]. Нельзя приватно следовать правилу, ибо тогда невозможно различить, когда человек действительно следует правилу, а когда он только полагает, что следует. Причина того, почему люди, следуя правилу, делают то-то и то-то, проста: потому что их выучили этому.

    Сказанное описывает витгенштейновское понимание правил языка, но еще не объясняет, в чем состоит проблема следования правилу. Поскольку правила, как и значения, выучиваются всегда на ограниченном числе примеров, то возникает вопрос о том, чем гарантируется согласованность в употреблении языковых выражений всеми членами языкового сообщества во все новых и новых ситуациях. Оппоненты Витгенштейна полагают, что его теория нуждается в дополнении в виде интерпретации правила или особого «метаправила», регулирующего применение правил языковой игры. Витгенштейн опровергает предположение о метаправиле, показывая, что в таком случае нужно было бы мета-метаправило для применения метаправила, а для него мета-мета-правило, и т.д. [ФИ, §86]. Иерархия метаправил уходила бы в бесконечность, так что согласованное следование правилу оказывалось бы просто невозможным. Витгенштейн пытается убедить, что принятые процедуры обучения следованию правилам вполне достаточны, например, на вопрос, как дорожный указатель определяет действия людей, какова связь между тем и другим, он отвечает: «Да хотя бы такая: я приучен особым образом реагировать на этот знак и теперь реагирую на него именно так. …движение человека регулируется дорожными указателями лишь постольку, поскольку существует регулярное их употребление, практика» [ФИ, §198]. Витгенштейн показывает, что излишне вводить между правилом и действиями, состоящими в следовании ему, некий третий член – понимание, интерпретацию, смысл правила, – без которого якобы нельзя объяснить, почему человек, следующий правилу, действует именно так, а не иначе. Объяснение того, почему человек действует так, состоит в том, что таково правило. Обучение правилу это и есть обучение тому, как ему следовать.

    В связи с вопросом о приложимости данного объяснения к правилам математики С. Крипке отмечал, что для Витгенштейна за принятыми у нас арифметическими (как и логическими) правилами не стоит никакой особой реальности и что факты, указывающие на правильность или неправильность того или иного способа следовать правилу, надо искать не в интерпретациях, сложившихся в сознаниях, а только в коллективной практике сообщества [Крипке, 2005, с. 87].

    Достоверность. Понятие языковой игры постепенно трансформировалось у Витгенштейна в понятие «форма жизни», употребляемое им в заметках «О достоверности» (ОД). Формы жизни характеризуются системами правил, обычаев, видов деятельности, форм поведения, традиций и верований. Язык и знание «живут» в контексте таких форм жизни. Достоверность знания выступает для Витгенштейна не как особое внутреннее состояние субъекта, вроде опыта бесспорной убедительности некоторого утверждения, а как показатель особого статуса утверждений в соответствующих формах жизни и языковых играх.

    Любая человеческая деятельность должна опираться на (возможно, молчаливое) согласие относительно некоторых суждений, хотя они далеко не всегда выступают как явно сформулированные принципы. Их можно назвать «базисными убеждениями» соответствующих языковых игр или форм жизни. Они не являются ни аналитическими, ни интуитивно очевидными, ни абсолютно исключающими возможность сомнения, ни наиболее надежно обоснованными. Однако они не могут подвергаться сомнению в данной языковой игре, ибо являются условиями ее осмысленности, возможности проверки и обоснования.

    Неопровержимость математических утверждений Витгенштейн объяснял тем, что они представляют собой правила, а не описания. Однако существуют и бесспорные для нас эмпирические предложения, (например, убеждение в том, что если человеку отрубить голову, то она не вырастает снова), которые можно было бы считать индуктивным обобщением опытных свидетельств. При этом одно и то же предложение может выступать в одних ситуациях как доступное экспериментальной проверке, а в других – как правило. Предложения, которые настолько закрепились в функции правил, что вошли в структуру той или иной формы жизни, не могут быть ложными, и потому бессмысленно говорить об их истинности. Они предшествуют всякому определению истинности и соответствия действительности. А форма жизни не может иметь ни логического, ни эмпирического обоснования, ее обосновывает сам факт того, что она существует.

    В философии и логике Нового времени искалось обоснование индуктивного вывода в виде общего принципа, на основании которого можно было бы оправдать отдельные индуктивные рассуждения. Дж.Ст. Милль назвал его «принципом единообразия природы». Но, с точки зрения Витгенштейна, не имеет смысла искать логическое обоснование «общего закона индукции», потому что такой закон является не основанием, а результатом нашего образа действий. Вера в единообразие природы просто выражает принятый образ действий, которому мы выучиваемся, овладевая всем тем, что должен знать и уметь человек. Иначе он не мог бы участвовать в принятых видах деятельности, например вести научные исследования, проверять гипотезы, а также планировать обычные повседневные действия.

    У Витгенштейна можно выделить два ряда аргументов, утверждающих возможность внешней оценки форм жизни. Первый ряд связан с целостностью и системностью, наличием в качестве основания опыта «множества взаимосвязанных предложений» [ОД, §274]. При этом основания системы убеждений не поддерживают эту систему, но сами поддерживаются ею. Второй ряд аргументации связан с тем, что языковая игра понимается как определенный вид деятельности, и основания языковых игр поддерживаются в конечном счете самой деятельностью. Таким образом, достоверные утверждения характеризуются не тем, что они имеют бесспорное, не допускающее сомнения обоснование, но тем, что они принимаются как правила наших языковых игр, а конечной инстанцией в обосновании языковых игр является сама жизнедеятельность людей. Она как-то связана с объективным устройством мира, однако подобные «обоснования» сами по себе нельзя считать «отражениями действительности». Эмпирические предложения и предложения, играющие роль правил (ситуативных правил или правил формы жизни в целом), с течением времени могут переходить из одной группы в другую. Витгенштейн отмечает при этом, что предложения, описывающие нашу картину мира, «могут быть своего рода мифологией» и их роль аналогична роли правил языковой игры. В то же время «мифология может снова прийти в состояние непрерывного изменения, русло, по которому текут мысли, может смещаться» [ОД, §97].

    В понимании Витгенштейна культура есть целостное образование, в основе которого не лежит познавательное отношение к действительности. Поэтому ни культуры, ни их основополагающие воззрения и убеждения нельзя рассматривать как истинные или неистинные, адекватные действительности или не адекватные ей. Критикуя Дж. Фрэзера, Витгенштейн писал: «Значит, и Августин заблуждался, когда на каждой странице своей исповеди он упоминал Бога? Но, – можно сказать, – если он не заблуждался, то не заблуждался и буддийский – или любой другой – святой, чья религия выражает совсем другие воззрения. Ни один из них не заблуждался, кроме как в случае, когда пытался построить теорию» [Витгенштейн, 1989, с. 252].

    В представлениях Витгенштейна о формах жизни очевидно влияние О. Шпенглера. Современная западная культура рассматривалась им как находящаяся в состоянии кризиса, как зараженная предрассудками типа веры в прогресс или объективную истинность научного знания. В наброске предисловия к будущей книге он писал, что дух его книги «отличен от основных потоков европейской и американской цивилизации. Дух этой цивилизации <...> чужд и антипатичен автору. Это не оценочное суждение» [Витгенштейн, 1994, с. 417–418].

  • Источники:

  • Wittgenstein L. Last Writings on the Philosophy of Psychology. Vol. 1–2. Oxford, 1982–1992.
  • Wittgenstein L. Notes for Lectures on «Private Experience» and «Sense Data» // Philosophical Review. 1968. Vol. 77. P. 275–320.
  • Wittgenstein L. Philosophical Grammar. Oxford, 1974.
  • Wittgenstein L. Philosophical Investigations. 4th ed. Oxford, 2009.
  • Витгенштейн Л. Голубая и Коричневые книги. Новосибирск, 2008.
  • Витгенштейн Л. Заметки о «Золотой ветви» Дж. Фрэзера // Историко-философский ежегодник’1989. М., 1989. С. 251–268.
  • Витгенштейн Л. Заметки по философии психологии. М., 2011.
  • Витгенштейн Л. Лекции о религиозной вере // Вопросы философии. 1998. № 5. C. 120–134.
  • Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I–II. М., 1994.
  • Литература:

  • Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, grammar and necessity. Oxford, 1985.
  • Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Understanding and Meaning. An Analytical commentary on the Philosophical Investigation. Oxford, 1980.
  • Barry D.K. Forms of life and following rules: A Wittgensteinian defence of relativism. Leiden; N.Y.; Köln, 1996.
  • Bloor D. Wittgenstein, rules and institutions. L.; N. Y., 1997.
  • Bouveesse J. Essais I: Wittgenstein, la modernité, le progrès et le déclin. Agora, 2000.
  • Bouveresse J. Essais III: Wittgentstein ou les sortilèges du langage. Agone, 2003.
  • Glock H.-J. A Wittgenstein dictionary. Oxford, 1996.
  • Hacker P.M.S. Wittgenstein: Meaning and Mind. Oxford, 1990.
  • Pears D. Paradox and platitude in Wittgenstein’s philosophy. Oxford, 2006.
  • Грязнов А.Ф. Аналитическая философия. М., 2006.
  • Крипке С. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. Томск, 2005.
  • Ладов В.А. Иллюзия значения: Проблема следования правилу в аналитической философии. Томск, 2008.
  • Остин Дж. Значение слова // Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 105–120.
  • Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.
  • Сокулер З.А. Проблема следования правилу: где «недостающая масса»? // Следование правилу, рассуждение, разум, рациональность. СПб., 2014. С. 423–436.
  • Философские идеи Л. Витгенштейна. М., 1996.
  • Хинтикка Я. О Витгенштейне. М., 2013.