Частные проблемы теории справедливой войны

share the uri
  • Частные проблемы теории справедливой войны

    Гуманитарная интервенция. Под гуманитарной интервенцией понимаются помощь и защита, которые предоставляются населению (группам населения) какого-то государства без согласования с его правительством. Осуществление помощи во многих случаях и предоставление защиты – во всех требуют использования внешней военной силы на территории суверенного государства. Довольно часто эта военная сила используется непосредственно против армии той страны, которая подверглась интервенции. В качестве правомерного основания для начала гуманитарной интервенции рассматриваются массовые нарушения прав человека, возникающие в результате действий репрессивного режима, в ходе гражданского конфликта, дезинтеграции государственных структур или как следствие стихийного бедствия. Инициаторами гуманитарной интервенции могут быть отдельные государства, союзы государств, международные организации.

    Критика гуманитарной интервенции может носить сугубо нормативный характер (опираться на принципы законной власти и правого дела). Такая критика использует апелляцию к неприкосновенности национального суверенитета. При понимании государства в качестве самостоятельного морального деятеля, а законности власти в качестве сугубо формального критерия, гуманитарная интервенция заведомо неоправданна. Однако этот тезис противоречит глубоко укоренному убеждению в том, что масштабные злодеяния, совершенные государством или при его попустительстве, должны быть остановлены, а виновные в них – наказаны. Генеральный секретарь ООН К. Аннан выразил это противоречие в виде вопроса: «Если гуманитарная интервенция действительно является неприемлемым ударом по суверенитету, то как нам следует реагировать… на грубые и систематические нарушения прав человека, которые противоречат всем заповедям человеческого бытия?» [Аннан, 2000, с. 19–21]. Ответом на вопрос К. Аннана стала разработка международных документов, которые фиксируют так называемую ответственность по защите (обязанность защиты) (они сохраняют пока рекомендательный характер). В этих документах произошло переосмысление понятия государственного суверенитета, которое понимается теперь одновременно как право контроля над территорией и обязанность всесторонне защищать проживающее на этой территории население. В случае неспособности государства защитить свое население, обязанность защиты переходит к международному сообществу [Bellamy, 2008; Pattison, 2010; Gözen Ercan, 2016].

    С точки зрения методологии теории справедливой войны, охарактеризованной во разделе «Методологические проблемы теории справедлвиой войны», переход от абсолютизации национального суверенитета к концепции «ответственности за защиту» тождественен переходу от коллективизма и концепции специфичности моральных ограничений войны к индивидуалистическому редукционизму. В этой связи возникает другой нормативный аргумент против гуманитарной интервенции. Атаки на военнослужащих государства – объекта гуманитарной интервенции и на его инфраструктуру, поддерживающую жизнь множества мирных граждан, могут оказаться атаками против тех людей, которые не ответственны за этнические чистки или геноцид (т.е. не являются правомерной военной целью). Однако такой вывод не имеет достаточных оснований. Военнослужащие, не участвующие в преступлениях, но воюющие против гуманитарных интервентов, остаются правомерной целью атаки, поскольку они содействуют совершению преступлений, обеспечивая дополнительную безопасность преступникам, и поскольку атакуют тех, кто не превратился в правомерную цель атаки [Leveringhaus, 2012; McMahan, 2012, p. 285–292].

    Другой вариант критики гуманитарной интервенции – нормативно-практический (опирающийся на принципы соразмерности и разумных шансов на успех). Он основывается на невозможности достичь главной цели подобных военных действий, а также на радикальном перевесе отрицательных последствий самих гуманитарных интервенций и их международного признания над положительными. Отрицательные последствия подразделяют на два типа: 1) последствия добросовестных попыток отреагировать на массовые нарушения прав человека, 2) последствия манипулятивного использования риторики гуманитарных интервенций [Coady, 2108, p. 8]. Среди последствий первого типа: 1. Размывание представления об исключительности использования военной силы в качестве политического инструмента. 2. Резкая морализация военных конфликтов, способствующая формированию бескомпромиссной и прямолинейной военной политики. 3. Значительное увеличение потерь и разрушений, связанное с кумулятивным эффектом интервенции и внутреннего гражданского конфликта. 4. Вынужденная полная поддержка «гуманитарными интервентами» какой-то одной из сторон гражданского конфликта и игнорирование совершаемых ею военных преступлений. 5. Малая вероятность создания устойчивых, соблюдающих права человека политических режимов в ходе послевоенного обустройства страны, которая подверглась гуманитарной интервенции [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 302–305, 308–310; Challenges for Humanitarian Intervention, 2018]. Последствия второго типа связаны с тем, что а) гуманитарными лозунгами могут пользоваться государства, пытающиеся вооруженной силой расширить сферу своего влияния (гуманитарные интервенции превращаются в маску современного империализма) [Хомский, 2000], б) сепаратистские, иредентистские и революционные движения, понимая, что в тяжелый и кровопролитный гражданский конфликт с необходимостью вмещаются гуманитарные интервенты, могут сознательно идти на его создание или обострение [Kuperman, 2008]. Впрочем, нормативно-практические возражения заставляют вести речь не о моральной сомнительности гуманитарных интервенций, а о весьма ограниченном круге случаев, когда они оказываются оправданными. Осознание этого положения требует создания полномочных международных институтов, регулирующих данную практику, и строгих процедур, предшествующих применению внешней военной силы для защиты прав человека в пределах границ суверенного государства.

    Война-наказание. Военные действия, представляющие собой акт наказания, в классической традиции справедливой войны считались одним из образцов войны, ведущейся за правое дело. Однако в политической этике XX в. перестали рассматриваться в качестве таковых, несмотря на то, что политическая риторика того времени, связанная с конкретными войнами, была наполнена метафорами кары, возмездия, справедливого воздаяния. Основной причиной исключения наказания из числа разновидностей правого дела являлось осознание того, что условия справедливого наказания и условия справедливого вступления в войну серьезно расходятся между собой. Парадигмальный случай наказания касается отдельного человека, чья вина в уже совершенном нарушении закона тщательно исследована в ходе соревновательного судебного процесса. Карательное воздействие на него определяется степенью вины и строгими нормами уголовного законодательства. Поэтому наказание требует беспристрастного суда, который не может быть отдан в руки пострадавшего, склонного искажать как мотивы, так и весомость нанесенного нарушителем ущерба. Другим условием справедливого наказания является наличие столь же беспристрастной системы реализации правовых санкций. Война, напротив, является наказанием, полностью отданным в руки самого пострадавшего (его союзников). Кроме того, это такое наказание, которое наносит ущерб не тем, кто виновен в нарушении, а тем, кто оказался целью вооруженной атаки в виду сложившейся стратегической или тактической обстановки. В последние два десятилетия предубеждение по отношению к войне-наказанию начало смягчаться. Это связано с ростом популярности идеи расширения полномочий надгосударственных международных структур и с началом активного обсуждения в категориях теории справедливой войны противодействия мировому терроризму.

    Существует два основных пути придания легитимности войне-наказанию. Первый – уподобляет решения международных структур приговорам честного уголовного суда, а применение вооруженной силы – деятельности правоохранительных органов. Для сохранения оправданности этой аналогии Д. Любен рассматривает в качестве военной силы, которая исполняет решения международных структур, армии стран, не имеющих прямого отношения к конфликту [Luban, 2012, p. 327]. Существенным затруднением этой аргументации является то, что даже в случае возникновения идеальных институтов международного правосудия воюющие по их поручению армии никогда не смогут сохранить роль беспристрастного судебного исполнителя. Сторонник второго пути, Дж. Макмэен, пытается использовать опыт обоснования наказаний, опирающегося не на идею воздаяния, а на идею сдерживания преступника [McMahan, 2008, p. 82]. Однако в итоге они обосновывают скорее особый вариант превентивной войны, чем войну-наказание. При этом оба пути обоснования войны-наказания неспособны стать основой для убедительного ответа на вопрос о том, почему допустимо наказание невиновных солдат и гражданских лиц государства за прегрешения его политических и военных лидеров. Единственная открытая для защитников войны-наказания возможность решения этой проблемы состоит в том, чтобы опираться на самую радикальную, противоречащую гуманистической морали интерпретацию коллективной ответственности.

    Превентивная война. Особой разновидностью войн, претендующих на моральную обоснованность, являются войны, цель которых не отражение уже реализующейся, а предупреждение готовящейся агрессии. Основная связанная с ними моральная дилемма такова. С одной стороны, государство-агрессор, наносящее удар первым и в выгодный для себя момент, получает значительные стратегические преимущества. Оно имеет возможность навязать противнику свой план войны и тем увеличивает свои шансы на победу. В этой связи требовать от жертвы планирующейся агрессии дожидаться начала военных действий против нее было бы несправедливым. С другой стороны, при применении силы до начала нападения игнорируется несколько важных обстоятельств: а) возможность того, что противник откажется от своих планов, б) вероятность неправильной оценки намерений противника, в) зависимость решений противника о начале военных действий от становящихся ему известными мер противоположной стороны (таких как мобилизация, развертывание войск и вооружений и т.д.) На их фоне признание любых форм вооруженного предупреждения агрессии правым делом резко увеличивает общее количество войн.

    Одним из ответов на эту дилемму является разграничение упреждающего удара, осуществляющегося в условиях прямой подготовки агрессором будущих военных действий или в условиях неминуемой и достаточной угрозы, и превентивной войны, которая призвана остановить усиление военной мощи враждебного государства. При этом упреждающий удар может быть оправдан, но только в том случае, если намерения противника очевидны, а получаемые им преимущества от выбора удобного времени для начала военных действий слишком велики. В свою очередь, превентивная война заведомо несправедлива [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 51–53; Сисе, 2007, с. 148–54; Rodin, 2007; Crawford, 2007].

    Другой способ решить моральную дилемму предупреждения агрессии состоит в создании концепции обоснованной превентивной войны (у Д. Любэна – «ограниченной теории превентивной войны»). Этот шаг связан с невозможностью полноценного упреждения в случае использования противником современных, молниеносно действующих вооружений и с появлением реальной возможности попадания оружия массового уничтожения в руки государств-изгоев или террористических сетей. Государство-изгой ведет такую внешнюю политику, в рамках которой непосредственная подготовка агрессии и ее предварительная подготовка слабо различимы. Террористическая сеть также находится в состоянии перманентной подготовки новых атак и поэтому является правомерным объектом для применения вооруженной силы в любой момент своего существования. По мнению Любэна, при совмещении этих особенностей государств-изгоев и террористических сетей с возможными последствиями попадания в их руки ядерного, химического или биологического оружия, свойственное легалистской парадигме отрицательное отношение к превентивной войне обосновать уже невозможно. Такая война будет оправдана как против государства-изгоя, так и против государства, передающего оружие массового уничтожения террористам [Любэн, 2016]. Для современных сторонников допустимости некоторых превентивных войн свойственен поиск так называемых эпистемологических порогов уверенности во враждебных намерениях противника, при преодолении которых вероятность будущей агрессии следует рассматривать как ее неизбежность [Dipert, 2006].

    Война с участием негосударственных субъектов. Война с негосударственными субъектами военных действий (партизанскими движениями, подпольными сетями сопротивления и т.д.) также заставляет дополнять и переосмыслять теорию справедливой войны. В ее модифицированных для этого контекста версиях действия воюющих сторон, обладающих разным статусом, подчиняются разным наборам нормативных критериев. Модифицированные версии выглядят как результат избирательной приостановки и избирательного ослабления принципов jus ad bellum и jus in bello. Так, в предложенной Н. Фоушином «неклассической теории справедливой войны», принцип законной власти сохраняет свое значение для государства, но не может иметь значения для партизанского движения. Данное положение сохраняется для принципа разумных шансов на успех, поскольку ни одно движение против существующей власти не в силах точно оценить свои шансы. Принцип правого дела ослабляется по отношению к государству в части, касающейся условий упреждающего удара и недопустимости превентивных действий. В противном случае любое государство будет изначально обречено на провал в своей борьбе с мятежниками или сепаратистами. То же самое происходит с принципом крайнего средства, поскольку переговорный процесс с мятежниками автоматически легитимирует их статус, а такие меры, как дипломатическое давление и санкции, неприменимы. Принципы ведения военных действий должны сохранять свою силу для обеих сторон. На это можно было бы возразить, что требование строго разграничивать комбатантов и нонкомбатантов, военные и мирные цели нападения обрекает на неудачу любого негосударственного участника военных действий, поскольку он не может создать полноценной военной машины. Однако отмена этого принципа была бы тождественна предоставлению воюющим негосударственным организациям морального права на откровенно террористическую деятельность, что также недопустимо. Что касается государственной стороны конфликта, то сохранение строгости принципа разграничения ведет к тому, что она теряет возможность отстаивать собственный интерес, который может быть вполне оправданным, а отказ соблюдать этот принцип создает все условия для массового уничтожения населения, сочувствующего партизанам. Компромиссным выходом является смягчение условий для признания определенного лица, воюющего против государства, комбатантом, а также расширение числа объектов, атака на которые для негосударственных участников войны выступает как допустимое действие [Фоушин, 2016].

  • Литература:

  • Belamy A. The Responsibility to Protect and the Problem of Military Intervention // International Affairs. 2008. Vol. 84. No. 4. P. 615–639.
  • Challenges for Humanitarian Intervention: Ethical Demand and Political Reality / Ed. by C.A.J. Coady, N. Dobos and S. Sanyal. Oxford, 2018.
  • Coady C.A.J. Morality, Reality and Humanitarian Intervention: An Introduction to the Debate // Challenges for Humanitarian Intervention: Ethical Demand and Political Reality / Ed. by C.A.J. Coady, N. Dobos and S. Sanyal. Oxford, 2018. P. 1–14.
  • Crawford N.C. The False Promise of Preventive War: The ‘New Security Consensus’ and a More Insecure World // Preemption: Military Action and Moral Justification / Ed. by H. Shue, D. Rodin. New York, 2007. P. 89–125.
  • Dipert R.R. Preemptive War and the Epistemological Dimension of the Morality of War // Journal of Military Ethics. 2006. Vol. 5. No. 1. P. 32–54.
  • Gözen Ercan P. Debating the Future of the ‘Responsibility to Protect’: the Evolution of a Moral Norm. Basingstoke, 2106.
  • Kuperman A.J. The Moral Hazard of Humanitarian Intervention: Lessons from the Balkans // International Studies Quarterly. Vol. 52. No. 1. P. 49–80.
  • Leveringhaus A. The Moral Status of Combatants During Military Humanitarian Intervention // Utilitas. 2012. Vol. 24. No. 2. P. 237–258.
  • Luban D. War as Punishment // Philosophy and Public Affairs. 2012. Vol. 39. No. 4. P. 299–230.
  • McMahan J. Aggression and Punishment // War: Essays in Political Philosophy / Ed. by L. May. Cambridge, 2008. P. 67–84.
  • McMahan J. Individual Liability in War: A Response to Fabre, Leveringhaus and Tadros // Utilitas. 2012. Vol. 24. No. 2. P. 278–299.
  • Pattison J. Humanitarian Intervention and the Responsibility to Protect: Who Should Intervene? New York, 2010.
  • Rodin D. The Problem with Prevention // Preemption: Military Action and Moral Justification / Ed. by H. Shue, D. Rodin. New York, 2007. P. 143–170.
  • Аннан К. Мы, народы: роль Организации Объединенных Наций в XXI веке (доклад Генерального секретаря, Ассамблея тысячелетия ООН, 27 марта 2000 г.). URL: https://undocs.org/ru/A/54/2000 (дата обращения: 27.10.2018).
  • Любэн Д. Превентивная война // Этическая мысль. 2016. Т. 17. № 2. С. 155–168.
  • Нравственные ограничения войны: проблемы и примеры / Под ред. Б. Коппитерса, Н. Фоушина, Р.Г. Апресяна. М., 2002.
  • Сисе Х. Справедливая война? О военной мощи, этике и идеалах. М., 2007.
  • Фоушин Н. Две теории справедливой войны // Этическая мысль. 2016. Т. 17. No. 2. С. 169–187.
  • Хомский Н. Новый военный гуманизм. Уроки Косова. М., 2000.