Принципы вступления в войну

share the uri
  • Принципы вступления в войну

    Законная власть. Первым принципом, регулирующим вступление государства в войну, является принцип законной власти. Соблюдение этого принципа сокращает общее количество субъектов, которые имеют право принимать решение о начале войны, ограничивает их круг теми, кто а) обладают наиболее полным контролем над процессом применения вооруженной силы, б) имеют наибольшие возможности по учету разнородной информации, в) с наибольшей степенью вероятности будут исходить из соображений общего блага, г) способны быть деятелями, уважающими иные принципы теории справедливой войны [Johnson, 1999, p. 28; Syse, Ingierd, 2005; Thomson, 2005, p. 155 и др.] Для некоторых исследователей главным основанием для наделения правом объявлять войну является способность политического субъекта быть эффективным участником международной системы предотвращения войн и одновременно таким объектом ее воздействия, который находится в пределах досягаемости [Pattison, 2008, p. 150]. Существуют два понимания принципа законной власти: формальное, или процедурное, и материальное, или содержательное [Сисе, 2007, с. 160]. Формальное понимание этого принципа требует, чтобы решение о начале военных действий принималось руководящим органом или лицом, которые уполномочены принимать такие решения конституцией суверенного государства. Именно это, по мнению сторонников формального понимания законности власти, обеспечивает перечисленные выше ожидания в отношении потенциальных инициаторов войны. Если рассматривать принцип законной власти содержательно, то его применение зависит от использующихся критериев легитимности власти. В свете содержательного понимания принципа могут существовать режимы, которые безупречны в конституционном отношении, но утратили свою легитимность, а также неконституционные режимы и политические организации и движения, приобретающие легитимный статус.

    Между процедурным и содержательным пониманиями принципа присутствует глубокое практическое противоречие: первое имеет консервативный характер и уклон в сторону сохранения status quo, второе – ориентировано на поддержку социально-политических трансформаций. В рамках содержательного понимания законной власти при определенных условиях законность приобретают некоторые политические организации народов, не имеющих своей государственности, или иные сепаратистские и ирредентистские движения, а также движения, ставящие своей целью осуществить социальные или политические преобразования путем насильственной смены существующего в стране режима (революционные движения). Высокий уровень поддержки со стороны населения страны или членов какого-то сообщества, удостоверяемый теми или иными процедурами и даже просто событиями, превращает их в полномочных политических представителей этих коллективов. Соответствие целей упомянутых организаций и движений требованиям справедливости и высокая степень компетентности их руководства, проявляющаяся при реализации целей, являются дополнительными факторами их легитимизации.

    В некоторых отношениях содержательное понимание принципа законной власти расходится с ожиданиями, обосновывающими его применение. Оно увеличивает количество потенциальных инициаторов справедливых войн, признает допустимость инициирования войны силами, имеющими меньшие организационные и информационные ресурсы, чем власти суверенного государства. Однако у него есть два существенных преимущества, оно а) позволяет устранить большее количество случаев масштабной несправедливости, б) способствует тому, чтобы решение о начале или продолжении войны принимали только те структуры, которые в действительности являются представителями людей, несущих потери в ходе военных действий [Schwenkenbecher, 2013]. Дополнительные сложности содержательного понимания принципа связаны с неопределенностью неформальных критериев легитимности и с неизбежно возникающим непроясненным пересечением критериев законной власти и правого дела (войну за правое дело может вести только законная власть, но делает ее законной во многом именно наличие правого дела).

    Отдельными спорными вопросами, связанными с принципом законной власти, являются а) вопрос о том, как понимать законную власть в случае, когда полномочия на ведение военных действий реализует или передает отдельной стране (странам) ООН или какая-то региональная международная организация, б) как на основе принципа законной власти должна регулироваться деятельность частных компаний, предоставляющих свои услуги в военной сфере [Pattison, 2008; Кашников, 2011]. Наряду с защитниками этого принципа в современной теории справедливой войны есть и его противники [Fabre, 2008, Reitberger, 2013].

    Правое дело. Согласно принципу правого дела война должна вестись только ради установления, восстановления или сохранения справедливости, то есть быть ответом на совершение противником крайне весомых несправедливых действий. Некоторые исследователи разграничивают «достаточные» и «способствующие» проявления правого дела. «Достаточные» проявления заданы такими обстоятельствами, которые сами по себе оправдывают вступление в войну, делают ее справедливой (пример – отражение неспровоцированной агрессии). «Способствующие» проявления правого дела таковы, что отвечающее им применение военной силы допустимо или обязательно только в том случае, если война уже началась в качестве справедливой (пример – изменение политического режима, который в массовом порядке нарушает права человека, но не допускает геноцида, массовых убийств и т.д., т.е. не превращается в объект гуманитарной интервенции). Сочетание любого количества «способствующих» проявлений правого дела, не является основанием для вступления войну [McMahan, 2005, p. 6–7; Hurka, 2005, p. 41–43]. Начиная с позднесхоластической традиции, теоретики обсуждают возможность наличия правого дела у обеих сторон военного конфликта. Для того чтобы избежать абсурдного положения, возникающего в случае реализации такой возможности, в теории справедливой войны формируется представление об относительной весомости факторов, обосновывающих вступление в войну. Хотя у каждой из сторон могут быть свои справедливые претензии к противнику, совокупность таких претензий позволяет начинать войну только одной стороне [Coates, 1997, p. 151, McMahan, 2005, p. 20; Orend, 2006, p. 43–44].

    В качестве парадигмальной для морали и международного права ситуации, в которой одна из сторон начинает войну, защищая правое дело, служит ситуация самообороны от агрессора: право государств осуществлять самооборону зафиксировано в ст. 51 Устава ООН. Но даже в этом случае сохраняются трудности применения обсуждаемого принципа. Они касаются фиксации факта агрессии в тех случаях, когда существует длительное противостояние сторон в виде вялотекущего пограничного конфликта. Является ли любое покушение на граждан и военнослужащих государства или любое нарушение границ живой силой и военной техникой противоположной стороны актом агрессии, создающим достаточный повод для справедливой войны? Согласно определению агрессии, утвержденному резолюцией 3314 Генеральной Ассамблеи ООН (1974), агрессией является «применение вооруженной силы государством против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства». Однако это определение содержит оговорку о том, что рассматривать действия в качестве агрессии неоправданно, если эти действия или их последствия «не носят достаточно серьезного характера». Впрочем, с точки зрения теории справедливой войны, от признания оправданными ответных действий на малозначительные проявления враждебности может удерживать не отсутствие правого дела, т.е. отсутствие полноценной агрессии, а необходимость соблюдать другой принцип – принцип соразмерности (здесь возникает нормативно-логическая проблема, обусловленная присутствием критерия соразмерности как в виде части принципа правого дела, так и в виде самостоятельного принципа теории справедливой войны). Иные случаи правого дела (устранение угрозы нападения, наказание агрессора, защита государством прав человека за пределами собственных границ) являются еще более спорными и требующими специальных пояснений (см. раздел «Частные проблемы теории справедливой войны»).

    Добрые намерения. Принцип добрых намерений предполагает, что в намерения принимающих решение о начале войны должностных лиц и коллективных органов должны входить только отражение агрессии или достижение иных целей, связанных с правым делом, а не получение выгоды, обретение славы, осуществление мести и т.д. Современная теория справедливой войны отбрасывает восходящую к теологии Августина связь этого принципа с вопросом о чистоте совести правителя (в политической жизни нет необходимости требовать от деятелей «чистоты воли» [Walzer, 2004b, p. 27]). Однако она сохраняет сам этот принцип в качестве нормативного препятствия для перерождения справедливых войн в несправедливые и для имитации справедливой войны. Естественно, что государство, начинающее войну за правое дело и завершающее ее победой, в каких-то случаях в качестве побочного эффекта получает определенные преимущества в отношении политического влияния или относительной экономической мощи. Это обстоятельство носит неустранимый характер и не может служить поводом для морального неодобрения. Существенные моральные проблемы начинаются тогда, когда получение таких преимуществ и достижение других целей, не связанных с правым делом, начинает определять масштаб и характер военных действий. Защита своего или чужого законного интереса превращается в таких случаях в простой предлог для установления контроля над территориями, получения экономической выгоды, реванша за прошлые поражения. Именно такую политическую стратегию и запрещает принцип добрых намерений [Cole, 2010].

    Сложность применения этого принципа для оценки военно-политических событий связана с его обращенностью в прошлое. Подлинные планы воюющих сторон обычно не известны внешним наблюдателям, а их реализация позволяет выносить суждение лишь спустя какое-то время после начала военных действий. Но если учитывать то, что принципы справедливой войны служат не только для внешней оценки политических решений, но и для саморегулирования лиц, принимающих решения, то принцип добрых намерений обращен и в будущее. Он способствует формированию рефлексивного, разборчивого отношения политиков к целям применения вооруженной силы. Этот принцип также важен в качестве нормативного требования, связывающего справедливую войну и справедливое послевоенное урегулирование [Orend, 2000, p. 190; Koeman, 2007, p. 212]. Сугубо теоретическая проблема, возникающая в связи с присутствием принципа добрых намерений в составе принципов ad bellum, состоит в том, что в отрыве от христианской религиозно-нравственной традиции и вопроса о спасении души воинов и государя, все его нормативное содержание легко поглощается динамическим (т.е. растянутым во времени) применением принципа правого дела.

    Разумные шансы на успех. Принцип разумных шансов на успех гласит, что военные действия не могут считаться морально обоснованными, если шансы на победу крайне малы. Война является слишком тяжелым в моральном отношении событием, чтобы инициировать ее без достаточной уверенности в том, что поставленные цели могут быть достигнуты. Принцип имеет разные следствия в отношении разных типов справедливых войн. В неосхоластической традиции справедливой войны он применялся лишь по отношению к тем войнам, которые не являются ответом на нападение («наступательным войнам»). И действительно, лишь в случае наступательных войн за правое дело (например, гуманитарной интервенции, превентивной войны, военной защиты союзника) у планирующей вступить в войну стороны есть полноценная возможность для того, чтобы оценить свои шансы на победу и на этой основе вступить в войну или удержаться от этого. Однако и в случае самообороны («оборонительной войны») имеется альтернатива военному противодействию – это капитуляция или удовлетворение отдельных требований агрессора, не сопровождающееся капитуляцией. Такие меры могут быть оправданы тем, что они позволяют избежать жертв, которые не способствуют достижению справедливой цели. Применение принципа разумных ограничено характером военной кампании: критерий разумных шансов на успех теряет смысл в условиях, когда агрессор стремится уничтожить или в буквальном смысле слова поработить народ воюющего с ним государства. Если перед подвергшимся агрессии народом стоит выбор: быть уничтоженным сражаясь, или быть уничтоженным после капитуляции, то отсутствие шансов победить не является аргументом против вступления в войну за правое дело [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 116].

    Первая трудность применения принципа разумных шансов на успех состоит в том, что само понятие военного успеха довольно неопределенно. Классическая военная победа над армией противника не всегда является синонимом успеха. При отражении агрессии иногда успехом будет не победа, а нанесение противнику таких потерь, которые не позволят ему лишить свою жертву независимости. В других случаях вооруженное сопротивление агрессору может позволить государству-жертве улучшить свои позиции на послевоенных переговорах или привлечь к конфликту внимание международного сообщества. [Habour, 2011; Yuchun Kuo, 2014]. И, наоборот, в ходе гуманитарной интервенции разгром войск режима, который совершает массовые и наиболее серьезные нарушения прав человека, никак не может считаться успехом в войне; он является лишь первым шагом к политическим изменениям, ради которых велись военные действия. Успех таких войн оценивается в долговременной перспективе послевоенного обустройства подвергшегося интервенции государства (см. раздел «Частные проблемы теории справедливой войны»). Вторая трудность носит нормативно-эпистемологический характер. Она связана с ограниченной способностью правительств предсказывать исход военных действий (определять шансы на успех), и устанавливать тот порог вероятности, за которым ожидание успеха является действительно разумным [Begby, Reichberg, Syse, 2012, p. 335]. Третья трудность связана с предвзятостью этого принципа по отношению к слабым участникам военных конфликтов [Orend, 2006, p. 59; Habour, 2011, p. 233; Yuchun Kuo, 2014, p. 102]. Сторона, ведущая войну за правое дело, но не способная достичь успеха, и ее противник-агрессор предстают в свете этого принципа как два государства, в одинаковой степени несправедливо использующих вооруженную силу, что противоречит здравому смыслу.

    Крайнее средство. В соответствии с принципом крайнего средства вступление государства в войну морально оправдано только в том случае, если его руководством предварительно испробованы все доступные невоенные способы разрешения противоречий с противником – переговоры, нацеленные на поиск компромисса, посредничество других государств или международных организаций, а также давление на потенциального агрессора или репрессивный режим, исключающее применение вооруженной силы (ограничение или разрыв дипломатических отношений, экономические санкции, угроза начать военные действия и т.д.) [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 37, 141–142; Lango, 2009, p. 119]. Этот принцип исключительно важен в случаях, когда речь идет о находящихся на грани войны государствах, располагающих оружием массового уничтожения. Однако конкретная граница, за которой мирные средства следует признать не сработавшими, всегда очень неопределенна. Довольно часто нельзя с уверенностью утверждать, сохраняется ли еще возможность взаимно приемлемого мирного разрешения конфликта или же продолжение его поиска играет на руку будущему агрессору, а может быть, и увеличивает его аппетиты. Схожая ситуация имеет место, когда международному сообществу приходится реагировать на массовые убийства и иные серьезные нарушения прав человека в каком-то из суверенных государств. Поэтому мирные средства разрешения международных конфликтов сами должны оцениваться на предмет того, не содержат ли они элементов неразумного риска. В свете этого обстоятельства сугубо процедурное понимание принципа (сначала невоенные средства, затем – война) сменяется таким его пониманием, при котором вступление в войну должно оцениваться наряду со всеми доступными альтернативами на основе критерия необходимости [Uniack, 2018]. Применение принципа крайнего средства требует учитывать не только возможную результативность невоенных средств давления на потенциального агрессора или государство, допускающее масштабные нарушения прав на своей территории, но и масштаб их негативных последствий. В современном мире некоторые из невоенных средств (например, экономические санкции или блокада торговых путей) имеют не меньший разрушительный эффект, чем ограниченные военные операции, и действуют еще менее избирательно, чем сила оружия [Shue, 2018, p. 263; Begby, Reichberg, Syse, 2012, p. 335].

    Соразмерность. Принцип соразмерности применяется в тех ситуациях, когда у государства есть шансы победить в военном конфликте, однако победа, исправляющая несправедливость, будет стоит слишком многих человеческих жизней и иных потерь. Нормативный смысл этого принципа по-разному конкретизируется в зависимости от интерпретации понятия «соразмерность» и тех благ и зол, которые требуется соотносить между собой. Соразмерность может пониматься как простое превышение позитивных последствий вступления в войну над негативными [Johnson, 1999, p. 27–28], как отсутствие избыточного превышения негативных последствий над позитивными [Lackey, 1989, p. 40–41] или же как отсутствие избыточных негативных последствий по отношению к весомости правого дела. Первое понимание часто критикуется как необоснованно рестриктивное и ведущее к признанию невозможности справедливых войн. В отношении тех благ и зол, которые подлежат учету в контексте принципа соразмерности ad bellum, также сформировались ограничительное и расширительное понимания. При ограничительном понимании должны учитываться только возможные потери самой воюющей стороны и те военные и невоенные потери противника, которые она непосредственно наносит своими действиями. За иные потери сторона, вступающая в войну, отвечать не должна и поэтому не должна включать их в свои предвоенные расчеты [Lee, 2012, p. 89]. Расширительное понимание предполагает необходимость учитывать а) широкий ряд отрицательных последствий, возникающих в результате ответа противника на начало военных действий против него (включая потенциальные репрессии против каких-то категорий населения, применение оружия массового поражения и т.д.) [Shue, 2018, p. 264–267], б) вред, который могут причинить неконтролируемые и плохо прогнозируемые форс-мажорные факторы, начинающие действовать уже в ходе войны [Rodin, 2015, p. 685–686]. Однако у такого расширения учитываемых благ и зол имеются свои границы. Некоторые теоретики предостерегают от включения в число требующих учета положительных последствий войны тех, которые не имеют отношения к «достаточным» или «способствующим» проявлениям правого дела (например таких, как смягчение внутриполитических кризисов или благоприятные экономические изменения) [Hurka, 2005, p. 40–43]. Самые существенные трудности с применением принципа соразмерности, как и с применением двух предыдущих принципов, связаны с невозможностью точных прогнозов, в данном случае прогнозов, касающихся длительности и интенсивности военных действий и содержания решений, принимаемых всеми политическими силами, которые участвуют в войне.

  • Литература:

  • Begby E., Reichberg G.M., Syse H. The Ethics of War. Part II: Contemporary Authors and Issues // Philosophy Compass. 2012. Vol. 7. No. 5. P. 328–347.
  • Coates A.J. The Ethics of War. Manchester, 1997..
  • Cole D. War and Intention //Journal of Military Ethics. 2010. Vol. 10. No. 3. P. 174–191.
  • Fabre C. Cosmopolitanism, Just War Theory and Legitimate Authority // International Affairs. 2008. Vol. 84. No. 5. P. 963–976.
  • Gözen Ercan P. Debating the Future of the ‘Responsibility to Protect’: the Evolution of a Moral Norm. Basingstoke, 2106.
  • Harbour F.V. Reasonable Probability of Success as a Moral Criterion in the Western Just War Tradition // Journal of Military Ethics. 2011. Vol. 10. No. 3. P. 230–241.
  • Hurka T. Proportionality in the Morality of War // Philosophy and Public Affairs. 2005. Vol 33. No. 1. P. 34–66.
  • Johnson J.T. Morality and Contemporary Warfare. New Haven; London, 1999.
  • Koeman A. A Realistic and Effective Constraint on the Resort to Force? Pre-commitment to Jus in Bello and Jus Post Bellum as Part of the Criterion of Right Intention // Journal of Military Ethics. 2007. Vol. 6. No. 3. P. 198–220.
  • Lackey D. The Ethics of War and Peace. Englewood Cliffs, 1989.
  • Lango J.W. Before Military Force, Nonviolent Action: An Application of the Generalized Just War Principle of Last Resort // Public Affairs Quarterly. 2009. Vol. 23. No. 2. P. 115–133.
  • Lee S.P. Ethics and War: An Introduction. Cambridge, 2012.
  • McMahan J. Just Cause for War // Ethics and International Affairs. 2005. Vol. 19. No. 3. P. 1–21.
  • Orend B. The Morality of War. Toronto, 2006.
  • Orend B. War and International Justice: A Kantian Perspective. Waterloo, 2000.
  • Pattison J. Just War Theory and the Privatization of Military Force // Ethics & International Affairs. 2008. Vol. 22. No. 2. P. 143–162.
  • Reitberger M. License to Kill: Is Legitimate Authority a Requirement for Just War? // International Theory. Vol. 5. No. 1. P. 64–93.
  • Rodin D. The War Trap: Dilemmas of Jus Terminatio // Ethics. 2015. Vol. 125. No. 3. P. 674–695.
  • Schwenkenbecher A. Rethinking Legitimate Authority // Routledge Handbook of Ethics and War / Ed. by F. Alhoff, N.G. Evans and A. Henschke. Abingdon, 2013. P. 161–170.
  • Shue H. Last Resort and Proportionality // The Oxford Handbook of Ethics of War / Ed. by S. Lazar and H. Frowe. Oxford, 2018. P. 260–276.
  • Syse H, Ingierd H. What Constitutes a Legitimate Authority? // Social Alternatives. Vol. 24. No. 3. P. 11–16.
  • Thompson J. Terrorism, Morality and Right Authority // Ethics of Terrorism and Counter-Terrorism. Vol. 3: Philosophische Forschung / Ed. by G. Meggle. Frankfurt, 2005. P. 151–160.
  • Uniack S. The Condition of Last Resort // The Cambridge Handbook of the Just War / Ed. by L. May. Cambridge, 2018. P. 98–114.
  • Walzer M. The Argument about Humanitarian Intervention // Ethics of Humanitarian Interventions / Ed. by G. Meggle. Frankfurt, 2004. P. 21–36.
  • Yuchun Kuo. Success and the Aftermath of Surrender // Journal of Global Ethics. 2014. Vol. 10. No. 1. P. 101–113.
  • Кашников Б.Н. Частные военные компании и теория справедливых войн // Российский научный журнал. 2011. № 1(20). C. 83–95.
  • Нравственные ограничения войны: проблемы и примеры / Под ред. Б. Коппитерса, Н. Фоушина, Р.Г. Апресяна. М., 2002.
  • Сисе Х. Справедливая война? О военной мощи, этике и идеалах. М., 2007.