Методологические проблемы теории справедливой войны

share the uri
  • Методологические проблемы теории справедливой войны

    Теория справедливой войны и модели нормативной этики. Так как теория справедливой войны является нормативной этической теорией, то первым методологическим вопросом, связанным с ней, является вопрос о том, в каком отношении находятся ее принципы с основными теоретическими моделями нормативной этики: деонтологической этикой, консеквенциализмом (уже – утилитаризмом) и этикой добродетели. Принципы справедливой войны на первый взгляд выглядят как деонтологические ограничения, наложенные на реализацию государствами своих прагматических целей. В этой связи теория справедливой войны часто рассматривают в качестве проекции деонтологической этики (этики запретов, обязанностей или прав) в военно-политическую сферу. В соответствии с утверждением M. Уолцера, теория справедливой войны наиболее полно может быть понята как «попытка признавать и уважать права отдельных и объединенных в сообщества людей» [Walzer, 2006, p. xxiiixxiv]. Дж. Чилдресс попытался вписать ее в этику обязанностей в духе У.Д. Росса [Childress, 1978, p. 430–431]. Однако принципы справедливой войны могут рассматриваться также в качестве нормативных выводов, имеющих консеквенциалистские посылки [Whitman, 2006; Shaw, 2015]. Проще всего такой интерпретации поддаются принципы соразмерности, разумных шансов на успех и крайнего средства, поскольку они прямо рекомендуют руководству государств и иных потенциальных субъектов военных действий анализировать последствия своих решений и выявлять на этой основе оптимальную практическую стратегию. Однако и первые три принципа jus ad bellum, так же как и принципы jus in bello, вполне могут быть проинтерпретированы консеквенциалистски (утилитаристки). Они могут восприниматься как средства минимизации суммы человеческих страданий или потерь во всех (утилитаризм правил) или только в стандартных (двухуровневый утилитаризм) ситуациях. В консеквенциалистскую трактовку справедливой войны хорошо вписывается и такое понятие многих концепций справедливой войны, как «чрезвычайная крайняя необходимость». Предельной крайней необходимостью обосновываются вынужденные нарушения принципов jus in bello [Walzer, 2006a, p. 251–268; Walzer, 2004a, p. 33–50]. Теоретикам, отстаивающим деонтологический характер теориии справедливой войны (например, М. Уолцеру), трудно объяснить природу этого явления. А в рамках двухуровнего утилитаризма оно предстает частным случаем более общих особенностей морального мышления. Некоторые теоретики рассматривают теорию справедливой войны как соответствующий здравому смыслу синтез консеквенциалистских и деонтологических элементов [McMahan, 2007].

    Концепции справедливой войны, опирающиеся на этику добродетели, сравнительно редки. Гораздо чаще поиск нормативной основы для моральной оценки войны в перспективе этики добродетели приводит исследователей к критике теории справедливой войны за избыточную формализацию и юридизацию нормативных критериев, внутреннюю противоречивость и расхождение с естественным восприятием войны как морального зла [Chan, 2012]. В этической теории встречается также утверждение, что особенности трех парадигм нормативной этики плохо соответствуют различиям между концепциями обоснования ограниченного применения военной силы. Специфическими для теории справедливой войны общими методологическими подходами некоторые теоретики считают не деонтологический, консеквенциалистский и аретологический, а концепцию потери государствами или отдельными людьми права на неприкосновенность и концепцию меньшего зла [Lazar, 2018, p. 22–23].

    «Предубеждение против несправедливости» и «предубеждение против войны». Второй методологический вопрос теории справедливой войны зафиксировал Дж.Т. Джонсон с помощью оппозиции «предубеждение против войны» и «предубеждение против несправедливости». Эту оппозицию, характеризующую нормативный фундамент представлений о морально оправданном применении военной силы, Дж.Т. Джонсон обнаружил, исследуя историю традиции справедливой войны. «Предубеждение против войны», по его мнению, является посылкой большинства современных концепций справедливой войны и возникло в истории идей довольно поздно. Война как таковая в этом случае считается морально предосудительным явлением, и теоретик ищет те условия, которые все же заставляют прибегать к ней. Выполнение принципов теории справедливой войны выступает именно в качестве условия преодоления презумптивного осуждения войны. Дж. Чилдресс оформил данную логику рассуждения с помощью разграничения между «предположительными» (prima facie) и «реальными» (actual) обязанностями [Childress, 1978, p. 435–441]. «Предубеждение против войны» ведет к ограничению случаев морально оправданного применения вооруженной силы случаями ответа на агрессию. С учетом особенностей современных военных технологий и международных отношений оно легко приводит к позиции условного, или практического пацифизма. Противоположная посылка («предубеждение против несправедливости») коренится в августиновском понимании мира не как простого отсутствия ужасов и бедствий войны (насильственных смертей и страданий), а как «спокойствия порядка». Война в рамках этого подхода служит вполне легитимным средством установления и восстановления справедливого мира. В ряде современных концепций справедливой войны, включая концепцию самого Дж.Т. Джонсона, имеет место возвращение к этой теоретической установке [Wiegel, 2002; Novak, 2004; Johnson, 2005].

    Легалистская парадима и индивидуалистический редукционизм. В дискуссиях последних десятилетий по вопросу обоснования принципов справедливой войны определились такие методологические подходы, как индивидуализм и коллективизм, а также концепция специфичности моральных ограничений войны и редукционизм. Коллективизм исходит из того, что принципы справедливой войны должны быть обоснованы в качестве правил взаимодействия организованных коллективных субъектов [Walzer, 2006a; Kutz, 2005; Zohar, 1994], а индивидуалисты осуществляют обоснование, отталкиваясь от прав или благосостояния индивидов [McMahan, 2009; Fabre, 2012; Frowe, 2014]. Сторонники концепции специфичности полагают, что принципы справедливой войны определяются непосредственно морально значимыми свойствами самого феномена войны [Walzer, 2006b; Benbaji, 2007; Estlund, 2007; Shue, 2008; Waldron, 2010, Lazar, 2012], а редукционисты считают, что такие принципы могут быть сведены к правилам применения силы в невоенном контексте (список сторонников в основном совпадает со списком сторонников индивидуализма).

    С начала 2000-х гг. относительно двух этих оппозиций обсуждается исходная для процесса возрождения традиции справедливой войны в XX в. теоретическая модель. Ее автор, М. Уолцер, назвал ее «легалисткой парадигмой», а критики часто именуют «уолцеровской ортодоксией». Она исходит из «внутренней аналогии», то есть рассматривает права государств в международном сообществе как более или менее точно соответствующие правам индивидов внутри государственной правовой системы. В рамках легалистской парадигмы война обоснована только в случае самообороны (редкие исключения оговорены как модификации первоначальной модели), а все индивидуальные комбатанты и нонкомбатанты наделены равным моральным статусом, независимо от того, к какой стороне они принадлежат (справедливо или несправедливо воюющей) [Walzer, 2006a]. Легалистская парадигма противостоит индивидуализму, поскольку государства, обладающие правами, М. Уолцер считает самостоятельными моральными субъектами. При этом ее не принято относить к редукционистским концепциям, поскольку «внутренняя аналогия» М. Уолцера является всего лишь аналогией, а не инструментом редукции. Редукционистскими концепциями являются те, которые не просто отталкиваются от общего структурного подобия войны и самообороны, а пытаются применить к моральной оценке людей, участвующих в войне, всю совокупность условий, которые делают морально обоснованным причинение вреда нападающему и третьим лицам в случае индивидуальной самообороны. Среди этих условий: а) продолжающийся характер нападения, б) применение силы в пределах, необходимых для отражения нападения, в) отсутствие альтернатив применению силы, в том числе возможности отступления. В части обоснования применения силы редукционисткая теория справедливой войны апеллирует а) к потере нападающими иммунитета от применения силы, б) к тому, что причинение ущерба нападающим является меньшим злом, в) к ненамеренности причинения ущерба нападающим (разные варианты доктрины двойного эффекта).

    Сочетание редукционистского и индивидуалистского подходов ставит под вопрос некоторые аспекты «уолцеровской ортодоксии» (в выявлении проблемных точек сыграли решающую роль исследования Д. Родина [Rodin, 2002] и Д. МкМэена [McMahan, 2009]). Если рассматривать войну как особую форму индивидуальной самообороны, то непонятно а) почему правым делом является только самооборона одного государства от агрессии другого, а не защита любых лиц от любых нападений, б) почему допустимо атаковать всех комбатантов противника, а не только тех, которые непосредственно атакуют, в) почему комбатанты справедливо воюющей стороны имеют те же самые права в отношении принципа соразмерности in bello, как и их противники, г) почему нонкомбатанты несправедливо воюющей стороны имеют равную неприкосновенность с нонкомбатантами стороны, которая воюет справедливо, и почему степень неприкосновенности первых одинакова, независимо от степени причастности к развязыванию военного конфликта, д) почему право на применение вооруженной силы дает любая агрессия, даже та, которая не создает существенной угрозы жизни и здоровью военнослужащих и гражданских лиц страны-жертвы (проблема «малых», «бескровных» или «политических», агрессий)? В последнем случае имеются в виду прецеденты, подобные начальной фазе Фолклендской войны 1982 г., и более чистые воображаемые кейсы.

    Отвечая на эти вопросы, индивидуалистический редукционизм может идти двумя путями. Первый – трансформация некоторых требований, входящих в «уолцеровскую ортодоксию». 1. Предотвращение массовых нарушений прав человека в других странах становится полноценным правым делом (см. в разделе «Частные проблемы теории справедливой войны» о гуманитарной интервенции). 2. Комбатанты справедливо воюющей стороны объявляются неправомерной целью для смертельных атак противника, все военные операции которого рассматриваются как заведомо несоразмерные; при этом комбатанты несправедливо воюющей стороны считаются находящимися под защитой принципа соразмерности, но его требования оказываются слабее в сравнении с традиционным пониманием [McMahan, 2009, p. 15–32]. 3. Нонкомбатанты справедливо воюющей стороны также объявляются заведомо неправомерной целью для атак; при этом превращение нонкомбатантов несправедливо воюющей стороны в правомерный объект для причинения вреда зависит от степени их причастности к агрессивным действиям своего государства [McMahan, 2009, p. 203–231]. 4. Сужается круг морально допустимых атак на солдат противника, находящихся вне зоны военных действий и не участвующих в приготовлениях к будущим боям. 5. Выделяется класс агрессивных действий государства, вооруженный ответ на которые недопустим [Rodin, 2014].

    Альтернатива радикальной трансформации требований теории справедливой войны состоит в обновлении обоснования некоторых из них. Аргументация в пользу того, что допустимо атаковать любого из комбатантов несправедливо воюющего противника такова: если война является организованной и разделенной на фазы самообороной индивидов от такого же организованного и разделенного на фазы нападения, то даже неатакующие комбатанты продолжают играть свою роль в агрессивных действиях собственной страны и, значит, являются правомерной целью для смертельной атаки [McMahan, 2004, p. 75–76]. Другой довод отталкивается от наличия в армии агрессора строгой системы соподчинения, которая задает единство деятельности всех входящих в нее военнослужащих. Эта коллективная деятельность нацелена на неоправданное причинение вреда комбатантам и нонкомбатантам государства – жертвы агрессии, что превращает атаку на каждого военнослужащего армии агрессора в оправданную [Rodin, 2008, p. 49–50].

    Сохранению традиционного понимания принципа различия, с точки зрения сторонников индивидуалистического редукционизма, могут способствовать следующие обстоятельства. Нонкомбатанты несправедливо воюющей стороны, в отличие от комбатантов, находятся вне строгой системы соподчинения, не вовлечены в коллективное действие и поэтому не являются правомерными целями для атак [Rodin, 2008, p. 49–50]. В дополнение к этому, они не вносят достаточного личного вклада в агрессию для превращения в правомерную военную цель [Fabre, 2009]. Наконец, в отличие от комбатантов, которые предпринимают очевидные и легко фиксируемые действия, обозначающие их причастность к нападению (приносят присягу, надевают военную форму, берут в руки оружие и т.д.), причастность к нему отдельных нонкомбатантов невозможно точно определить, по крайней мере, в период ведения военных действий. Это создает повышенный риск уничтожения невиновных, что заставляет наделять неприкосновенностью все мирное население государства-противника [Frowe, 2014, p. 195–197].

    Один из аргументов в пользу сохранения привычных границ допустимого при противодействии агрессии связан с эпистемологической стороной принятия политических решений. В случае «малых» («бескровных», «политических») агрессий никогда нельзя с точностью знать, что агрессор ограничится своими «малыми» притязаниями или не будет притеснять население захваченной территории. Другой аргумент касается эффективности такой системы международной безопасности, которая требует от государств воздерживаться от военного ответа на «малые» агрессии. Исполнение этого требования может превратить «малую» агрессивность в отношении соседей в крайне разрушительную общераспространенную международную практику [McMahan, 2014, p. 152–156]. Кроме того, допустимость вооруженного отпора «малым» агрессиям может определяться тем, что такие агрессии являются «малыми» лишь условно: в действительности они нарушают различные права множества граждан, подвергшегося нападению государства (т.е. суммированный вред от них оказывается очень велик) [Frowe, 2015].

    Коллективистский вариант интерпретации справедливой войны снимает перечисленные выше вопросы к «уолцеровской ортодоксии» без необходимости ее трансформировать или заново обосновывать. Однако он наталкивается на два существенных затруднения. Первое связано с тем, что принадлежность организованных коллективов (в особенности таких «рыхлых» и неоднородных, как нации) к числу моральных субъектов довольно трудно обосновать в рамках современной гуманистической морали. Второе затруднение (при условии, что коллективная моральная субъектность все же обоснованна) возникает в связи с тем, что в качестве коллективного субъекта, чьи права аналогичны правам индивидов, может выступать не только суверенное государство, но и иные сообщества, опирающиеся на коллективную идентичность – этнические группы, социально-политические движения и т.д. Это ведет к коллапсу свойственных легалистской парадигме представлений о законной власти и правом деле.

    Споры о составе принципов теории справедливой войны. Применение различных методов обоснования самой по себе идеи справедливой войны и набора регулирующих войну моральных принципов порой ведет исследователей к существенным поправкам к стандартной модели теории справедливой войны, включающей в себя шесть принципов ad bellum и два принципа in bello. Прежде всего попадает под сомнение разграничение принципов ad bellum и in bello, поскольку оно нарушает единство моральной оценки военного конфликта. В действительности уже начавшаяся война может превращаться из справедливой в несправедливую и наоборот, и это происходит не только в связи с нарушением двух принципов in bello, но и с изменением политических целей и политического статуса противников. Это означает, что принципы ad bellum применяются и после инициации войны. В нормативном отношении две группы принципов также тесно связаны между собой, как и в функциональном. И это касается не только встречающегося в jus ad bellum и jus in bello принципа соразмерности, но и принципа различия. Шесть принципов jus ad bellum также серьезно пересекаются по своему нормативному содержанию, и только введение специальных оговорок позволяет теоретикам сохранять их самостоятельность. Это дает некоторым исследователям основание для разработки альтернативных, с их точки зрения, более прозрачных в логическом отношении и экономичных наборов принципов теории справедливой войны. Такие списки сосредоточены на соразмерности разных благ и зол, порождаемых военными действиями, и на ситуативной необходимости тех или иных военно-политических и просто военных действий [Frowe, 2018; Draper, 2015, p. 170].

    Справедливая война или ограниченное использование вооруженной силы? Наконец, у некоторых исследователей вызывает нарекания использование в отношении морально оправданной войны понятия «справедливая». Это обусловлено двумя обстоятельствами. Первое связано с сомнением в том, что обоснование допустимости ограниченного применения вооруженной силы соответствует логике обоснования справедливых решений и институтов. Справедливость состоит в честном распределении приобретений и потерь совместного существования людей. Война же, пусть и морально оправданная, во многих отношениях выглядит как вынужденное отступление от принципов честного распределения потерь между людьми. Второе обстоятельство состоит в том, что понятие «справедливость» применяется для обозначения высшей морально-правой ценности и служит средством безусловной легитимизации действий (совершение справедливого поступка – однозначное благо). В силу этого присвоение войне характеристики «справедливая» способствует применению к ней принципа «цель оправдывает средства» и переводу ее бедствий и ужасов в пространство нормального [Chan, 2012; Кашников, 2014]. В целом, однако, специалисты по военной этике считают, что называть морально обоснованную войну «справедливой» вполне допустимо, поскольку описанные выше последствия предотвращают разграничение между войнами «справедливыми» (just wars) и «священными», то есть мотивированными религиозной или политической идеологией и ведущимися ради ее защиты и распространения (holy wars).

  • Литература:

  • Benbaji Y. A Defense of the Traditional War Convention // Ethics. 2008. Vol. 118. No. 3. P. 464–495.
  • Chan D.K. Beyond Just War: A Virtue Ethics Approach. Basingstoke, 2102.
  • Childress J.F. Just-War Theories: The Bases, Interrelations, Priorities, and Functions of Their Criteria // Theological Studies. 1978. Vol. 39. No. 1. P. 427–445.
  • Estlund D. On Following Orders in an Unjust War // Journal of Political Philosophy. 2007. Vol. 15. No. 2. P. 213–234.
  • Fabre C. Cosmopolitan War. Oxford, 2012.
  • Fabre C. Cosmopolitanism, Just War Theory and Legitimate Authority // International Affairs. 2008. Vol. 84. No. 5. P. 963–976.
  • Fabre C. Guns, Food and Liability to Attack in War // Ethics. 2009. Vol. 120. No. 1. P. 36–63.
  • Frowe H. Can Reductive Individualist Allow Defense Against Conditional Aggression? // Oxford Studies in Political Philosophy. Vol. 1. 2015. P. 173–193.
  • Frowe H. Defensive Killing. Oxford, 2014.
  • Frowe H. Just War Framework // The Oxford Handbook of Ethics of War / Ed. by S.Lazar and H.Frowe. Oxford, 2018. P. 41–58.
  • Johnson J.T. Just War, as It Was and Is // First Things. 2005. No. 149. P. 14–24.
  • Kutz C. The Difference Uniforms Make: Collective Violence in Criminal Law and War // Philosophy and Public Affairs. 2005. Vol. 33. No. 2. P. 148–180.
  • Lazar S. Method in Morality of War // The Oxford Handbook of Ethics of War / Ed. by S. Lazar and H. Frowe. Oxford, 2018. P. 21–40.
  • Lazar S. Necessity in Self-Defense and War // Philosophy & Public Affairs. 2012. Vol. 40. No. 1. P. 3–44.
  • McMahan J. Killing in War. Oxford, 2009.
  • McMahan J. The Sources and Status of Just War Principles // Journal of Military Ethics. 2007. Vol. 6. No. 2. P. 91–106.
  • McMahan J. War as Self-Defense // Ethics and International Affairs. 2004. Vol. 18. No. 1. P. 75–80.
  • Mcmahan J. What Rights May Be Defended by Means of War? // The Morality of Defensive War / Ed. by C. Fabre & S. Lazar. Oxford, 2014. P. 115–158.
  • Novak M. Just Peace and the Asymmetric Threat: National Self-Defense in Uncharted Waters // Harvard Journal of Law and Public Policy. 2004. Vol. 27. P. 817–41.
  • Rodin D. Myth of National Self-Defense // The Morality of Defensive War / Ed. by C. Fabre & S. Lazar. Oxford, 2014. P. 69–89.
  • Rodin D. The Moral Inequality of Soldiers: Why Jus in Bello Asymmetry is Half Right // Just and Unjust Warriors: The Moral and Legal Status of Soldiers / Ed. by D. Rodin and H. Shue. Oxford, 2008. P. 44–69.
  • Rodin D. War & Self-Defense. New York, 2002.
  • Shaw W.H. Utilitarianism and Ethics of War // The Cambridge Companion to Utilitarianism / Ed. by B. Eggleston and D.E. Miller. Cambridge, 2014. P. 303–324.
  • Shue H. Do We Need a Morality of War // Just and Unjust Warriors: The Moral and Legal Status of Soldiers / Ed. by D. Rodin and H. Shue. Oxford, 2008. P. 87–111.
  • Waldron J. Torture, Terror, and Trade-Offs: Philosophy for the White House. Oxford, 2010.
  • Walzer M. Arguing about War. New Haven, 2004.
  • Walzer M. Just and Unjust Wars: a Moral Argument with Historical Illustrations. New York, 2006.
  • Walzer M. Response to McMahan’s Paper // Philosophia. 2006. Vol. 34. No. 1. P. 43–45.
  • Walzer M. The Argument about Humanitarian Intervention // Ethics of Humanitarian Interventions / Ed. by G.Meggle. Frankfurt, 2004. P. 21–36.
  • Weigel G. The Just War Tradition and the World after September 11 // Catholic University Law Review. 2002. Vol. 51. P. 689–714.
  • Whitman J.P. Just War Theory and the War on Terrorism: A Utilitarian Perspective // Public Integrity. 2006–2007. Vol. 9. No. 1. P. 23–43.
  • Zohar N. Collective War and Individualistic Ethics: Against the Conscription of ‘Self‐Defense’ // Political Theory. 1994. Vol. 21. No. 4. P. 606–622.
  • Кашников Б.Н. Теория справедливой войны как война и справедливость глобального мира // Военно-юридический журнал. 2014. № 3. С. 24–32.