Эстетика русского постмодернизма

share the uri
  • Эстетика русского постмодернизма

    Специфика русского постмодернизма, возникшего не «после модернизма», но «после соцреализма», связана с близостью к авангардистскому андеграунду предшествующего периода, политизированностью, литературоцентризмом, антинормативностью (стёб), шоковой эстетикой («чернуха», «порнуха»), контрфактичностью, мистификаторством (легитимация воображаемых дискурсов в искусстве и искусствознании, фантазийные конструкты «пропущенных» в России художественно-эстетических течений – сюрреализма, экзистенциализма и т.д.), ремейками больших стилей (русское барокко, классицизм, авангард и т.д.), новым эстетизмом и рядом других черт.

    В русском литературном постмодернизме выделяется ряд основных течений. Первое наследует соц-арту как пародийной рифме к соцреализму, своего рода предпостмодернизму с его тенденциозностью, политической озабоченностью, эстетической фрондой, ритуалом двойничества, деконструирующим механизм советского мифа. Его наиболее характерные черты – бунт против нормы и пафос обличения, перенос акцента с традиционной для русской культуры духовности на телесность. Литература становится «телесной» и «нелитературной». Антинормативность как принцип, обнимающий все сферы – от морали до языка, выливается в шоковую эстетику, центральными категориями которой становятся безобразие, зло, насилие. Зло превращается в своеобразную литературную доминанту («Русские цветы зла» Виктора Ерофеева), эстетическое сопрягается с безобразным вместо прекрасного («маразматическая проза» Евгения Радова). Тотальная десакрализация выводит на авансцену пародийный симулякр «сверхчеловека» – взбесившегося «маленького человека», циника, хама, хулигана и жертвы одновременно – неблагородного героя. Его сдвинутость может обернуться безумием, юродством, травестией, побуждающими подменить психологизм психопатологией; другое ее выражение – подчеркнутый натурализм, ненормативная лексика, стёб. Протест растворяется в тотальной деструкции, перманентной маниакальной агрессивности. Персонажи становятся элементами концентрированного «события насилия», «фазы насилия» («Эрон» Анатолия Королева). Подобная тенденция прослеживается в творчестве Эдуарда Лимонова, Виктора Ерофеева, Игоря Яркевича, Евгения Радова, Виктории Нарбиковой, некоторых произведениях Вячеслава Пьецуха.

    Другая линия характеризуется стремлением сосредоточиться на чистой игре, стилизации, превратить пародию в абсурд. Происходит отказ от традиции в пользу многовариантности истины либо ее отсутствия; пафос обличения иронически переосмысливается, возмущение переплавляется в ностальгию, критический сентиментализм. Созерцательная позиция наблюдателя рождает новый эстетизм (Саша Соколов): диалог с хаосом превращается во внутренний диалог хаосов свободы и насилия. Подобные тенденции преобладают в концептуализме (Дмитрий Пригов, Тимур Кибиров, Лев Рубинштейн, Владимир Сорокин и др.), конкретизме (Игорь Холин, Генрих Сапгир), метаметаморфизме (Александр Еременко, Иван Жданов и др.), психоделизме (Юлия Кисина).

    Еще одна тенденция – «необарочная интенсивная проза». Она характеризуется стилистикой повторений, избытка (гипертрофия телесности, вещности), фрагментарностью (акцент на деталях), ремифологизацией (культивирование авторского мифа, мифологических последствий повседневных действий). К эстетизму, эзотеризму «необарокко» тяготеют Владимир Шаров, Андрей Лёвкин, Владимир Золотуха и др. Отличительные черты их прозы – предметность, телесность, подробность, замедленность, медитативность, неопределенность, анонимность повествования, пристальный интерес к дословесному опыту, поэтическая концентрация текста. Позиция наблюдателя здесь – скептически-эпикурейская. В данном русле экспериментируют Андрей Лёвкин, Аркадий Драгомощенко, Игорь Клех, Шамшад Абдуллаев, Галина Ермошина, Юлия Кокошко, Станислав Львовский.

    Оригинальный вектор русского постмодернизма – транссентиментализм. Его характерные особенности – новая искренность и аутентичность, новый гуманизм, новый утопизм, синтез лиризма и цитатности («вторичная первичность», деконструкции и конструирования, сочетание интереса к прошлому с открытостью будущему), деидеологизированное отношение к культурному наследию. Наиболее репрезентативный пример – творчество Евгения Гришковца.

    Чертой, объединяющей вышеназванные направления, является тяготение к созданию «единого русского текста», некой ризомы – квинтэссенции национальной идеи. Многообразные компендиумы, перечни, «суммы», каталоги каталогов вызывают к жизни видимость интертекстуальности – сознательное графоманство. Исповедальность русской прозы сочетается с приемами потока сознания, автоматического письма, нового романа, анонимного бормотания, деконструкции повествования (роман Дмитрия Галковского «Бесконечный тупик»).

    Особенности русского постмодернизма выпукло проявляются в кинематографе. Восприняв общие для постмодернизма в кино принципы – демонстративный «новый эклектизм», смешение высоких и низких жанров, подлинных и мнимых цитат, перемонтаж, многосюжетность по принципу полифонического романа, «анонимность» фильма и т.д., отечественные кинематографисты развили такие приемы создания «нереальной реальности», как «розовая чернуха» (Иван Дыховичный), визуальный стёб (Игорь и Глеб Алейниковы, Евгений Юфит, Максим Пежемский, Лидия Боброва, Александр Баширов), развернутая киноведческая цитата (Олег Ковалов, Сергей Дебижев), пародирование научно-популярных фильмов (Евгений Юфит), «кино в кино» (Алексей Балабанов), «транскино» (Иван Охлобыстин), глюкреализм (Иван Макаров), постмодернистский ремейк собственного творчества (Андрей Кончаловский).

    Русскому постмодернизму присущ отечественный вариант деконструкции – контрфактичность, тенденция легитимации воображаемых дискуросов, псевдобиографичность, уравнивание в статусе искусства и художественной критики, выливающиеся в попытки создания фантазийной метакультуры. Варианты создания новой мифологии сочетаются с откровенно коммерческой, масскультовской тенденцией сращения постмодернистских экспериментов с развлекательностью, сюжетностью, жесткой жанровостью. Вдохновленный примером К. Тарантино, отечественный постмодернизм все чаще претендует на статус «прелестной макулатуры», легкого и умного «криминального чтива».

  • Литература:

  • Арсланов В.Г. Сущее и ничто. Постмодернизм и «Tertium datur» русской культуры ХХ века. 2-е изд. СПб., 2015.
  • Курицын В. Книга о постмодернизме. Екатеринбург, 1992.
  • Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., 2000.
  • Липовецкий М. Русский постмодернизм (Очерки исторической поэтики). Пермь, 1997.
  • Постмодернисты о посткультуре. Интервью с современными писателями и критиками / Сост. и ред. С. Ролл. 2-е изд. М., 1998.
  • Скоропанова И.С. Русская постмодернистская литература: новая философия, новый язык. Минск, 2000.