Витгенштейн

Electronic philosophical encyclopedia article
share the uri

Биография Витгенштейна

Витгенштейн (Wittgenstein) Людвиг (26.4.1889, Вена – 29.4.1951, Кембридж), австрийский и британский философ, один из родоначальников аналитической философии.

Людвиг Иосиф Иоганн Витгенштейн родился в семье крупного промышленника и известного мецената. Подростком под влиянием сестры он стал читать философскую литературу: А. Шопенгауэра, Августина, Б. Спинозу, С. Киркегора, Г.К. Лихтенберга. После окончания школы стал студентом Высшей технической школы в Шарлоттенбурге под Берлином (1906–08), а в 1908–1911 обучался на техническом факультете Манчестерского университета. В 1911–1913 по совету Г. Фреге слушал в Кембридже лекции Б. Рассела, их отношения учителя и ученика постепенно переросли в дружеские отношения. С началом Первой мировой войны Витгенштейн был вынужден покинуть Великобританию. Вернувшись в Вену, пошел добровольцем в действующую армию, в 1918–1919 был в плену в Италии.

В 1921 вышел в свет завершенный в итальянском плену «Логико-философский трактат» (ЛФТ), в 1922 его английский перевод с предисловием Рассела, принесший ему широкую известность в качестве одного из лидеров философии логического анализа. Считая, что более глубокие проблемы решаются не построением философских систем, а выстраиванием собственной жизни, Витгенштейн отказался от своей доли в огромном отцовском наследстве в пользу семьи и деятелей австрийской культуры и в 1920–1926 работал сельским учителем в Нижней Австрии. В дальнейшем он перепробовал разные занятия, от монастырского садовника до архитектора.

В конце 1920-х гг., снова обратившись к занятиям философией, Витгенштейн вернулся в 1929 в Кембридж, где с 1930 преподавал в Тринити-колледже (профессор в 1939–1947). В 1935 посетил СССР, был в Москве и Ленинграде, общаясь с логиками, математиками и философами. Во время Второй мировой войны в 1941–1943 работал санитаром в госпиталях Лондона и Ньюкасла.

В творческой эволюции Витгенштейна обычно выделяют его раннюю (период «Логико-философского трактата») и позднюю философию, но иногда также и «средний период» (между 1929 и 1944). Во второй период своей философской деятельности он ничего не опубликовал, кроме небольшой статьи «Некоторые заметки о логической форме». Оставшаяся после его смерти рукопись, над которой он работал с 1937 и которая в основном была подготовлена им к печати, была опубликована его учениками под названием «Философские исследования» (ФИ). В дальнейшем его ученики и душеприказчики предприняли большую работу по разбору и изданию его рукописей.

Janik A., Toulmin St. Wittgenstein’ Vienna. N.Y., 1973.

Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель. М., 1993.

Монк Р. Витгенштейн. Долг гения. М., 2018.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.

Эдмондс Д., Айдиноу Дж. Кочерга Витгенштейна. М., 2004.

«Ранняя» философия Витгенштейна: «Логико-философский трактат»

«Логико-философский трактат» (ЛФТ) состоит из коротких утверждений, за которыми закрепилось название афоризмов. Афоризмы пронумерованы. Главные афоризмы сопровождаются пояснительными, многие из которых, в свою очередь, комментируются последующими афоризмами; афоризмы, поясняющие афоризм с номером k, имеют номера k.1, k.2 и т.д. Цель трактата – исследование того, какие высказывания и при каких условиях могут быть ясными.

Мир, факт, объект. Афоризм (1): «Мир есть все то, что имеет место». Его значение уточняется афоризмами (1.1): «Мир есть совокупность фактов, а не предметов» и (1.2) «Мир распадается на факты».

Слова о мире как совокупности фактов, а не вещей, означают, что мир есть то, что описывается предложениями. Чтобы можно было делать ясные высказывания о мире, сам мир, а не только язык, должен удовлетворять определенному условию, а именно: (1.13): «Факты в логическом пространстве образуют мир». Логическое пространство выступает как условие всеобщей структурированности и связности, за счет чего только и возможна связь языковых выражений и описываемых ими фактов.

Атомарные факты описываются как «соединение объектов (вещей, предметов)» (2.01), которые способны комбинироваться с другими объектами, соединяясь с ними в атомарном факте как «звенья в цепи» (2.03) за счет своей специфической логической формы. Возможность вхождения объекта в атомарный факт должна быть заложена в нем; логическая форма такого, например, объекта, как «синий», предопределяет, что он может сочетаться с объектом «небо», образуя атомарный факт «небо синее», но не может соединяться с объектом «звук» или объектом «настроение».

Объекты выступают как простые, далее неразложимые элементы мира, которым в языке соответствуют простые, далее неанализируемые элементы – имена. В ранней философии Витгенштейна имя однозначно соотносится с именуемым им объектом. Витгенштейн не разъясняет, что именно в окружающем нас мире можно отнести к подобным простым объектам. Впоследствии его интерпретаторы утверждали, что простые объекты «Логико-философского трактата» – это «чувственные данные» сенсуализма [см.: Хинтикка, 2013, с. 27–30, 35], однако подобная интерпретация не учитывает того, что простые объекты, в отличие от чувственных данных, имеют априорную логическую форму.

Из сочетаний объектов образуются атомарные факты, а из сочетаний имен – элементарные предложения. Элементарное предложение – это образ атомарного факта, а изображаемый факт – смысл предложения. Такое предложение может изображать факт благодаря тому, что каждому простому элементу предложения соответствует неразложимый элемент реальности – объект, и при этом структура предложения, т.е. то, как соединены простые элементы предложения, изоморфна структуре факта.

Сложные предложения (в которые элементарные предложения входят как их части) не описывают никаких фактов, а являются функциями истинности входящих в них элементарных предложений.

Предложения осмысленные и предложения, лишенные смысла. Любое осмысленное предложение изображает возможный факт. Если данный факт имеет место в действительности, то предложение истинно, если нет – ложно. Понять предложение значит понять, как обстояли бы дела в действительности, если бы предложение было истинно. Так как осмысленные предложения могут говорить только о фактах, действительных или возможных, то высказывания о мире в целом или о том логическом пространстве, которое охватывает и мир, и язык, оказываются лишенными смысла. Поэтому «границы моего языка означают границы моего мира» (5.6).

Любое осмысленное предложение может оказаться как истинным, так и ложным, в зависимости от того, как обстоят дела в реальности. Если же без какого-либо обращения к фактам заранее известно, что предложение обязательно истинно (или ложно), то оно не может быть осмысленным. Однако такие предложения употребляются в науке (логические законы, математические формулы, физические законы), и именно такими предложениями по большей части интересовалась философия. Анализ подобных предложений, идею которого провозгласили Б. Рассел и Дж. Мур, и составляет основное содержание «Логико-философского трактата».

Предложения логики. Витгенштейн вводит понятие «формальной операции» над знаками, которая применяется к исходному знаку, а затем может произвольное число раз применяться к продукту собственного применения, и таким образом порождается «формальный ряд» знаковых конфигураций, все отношения между которыми определяются местом данной конфигурации в формальном ряду. В случае логики речь идет об операции, называемой штрихом Шеффера, через который выражаются все пропозициональные функции. Формальный ряд демонстрирует образование из элементарных предложений все более сложных, так что, видя место данного предложения в соответствующем формальном ряду, мы сразу видим, из каких предложений оно логически следует и какие предложения следуют из него. Особые «логические законы» при этой конструкции не нужны. Таким образом, законы логики ничего не описывают, в них просто фиксируются правила обращения со знаками. Логические законы – это просто частный случай тавтологий, т.е. предложений, истинных при всех значениях входящих в них переменных. Не будучи описанием какого бы то ни было факта, подобные предложения вообще не являются осмысленными.

Математика. Предложения математики считаются достоверными и необходимо истинными, они не могут быть опровергнуты никакими экспериментами. Витгенштейн рассматривает их как операции над знаками, показывая это на примере натуральных чисел, которые образуются операцией прибавления еще одного штриха к исходному штриху. Имена чисел не отсылают к каким-то математическим сущностям, классам классов и т.д. Все, что можно сказать про натуральное число, полностью определяется его местом в формальном ряду, порождающем числа. В таком же духе Витгенштейн говорит о математике вообще: «Предложения математики суть уравнения и, следовательно, псевдопредложения» (6.2), «Математические предложения не выражают никакой мысли» (6.21). Уравнения оказываются псевдопредложениями, поскольку они не являются образами фактов, а показывают лишь равенство выражений.

Естественные науки. Что касается предложений естественных наук, то эмпирические и теоретические предложения получают разную трактовку. С одной стороны, в (4.11) утверждается: «Совокупность всех истинных предложений есть совокупное естествознание (или совокупность всех естественных наук)». Поскольку истинное осмысленное предложение описывает действительно имеющий место факт, то тем самым производство таких предложений становится прерогативой науки. А «совокупное естествознание» мыслится как полный свод описаний всех имеющихся в действительности фактов.

С другой стороны, наука это не конгломерат фактов, а организующие их теории. Теоретические предложения науки в ЛФТ рассматриваются не как осмысленные предложения, а как способы унифицированных описаний большого количества фактов. «Ньютонова механика, например, приводит описание универсума к унифицированной форме» (6.341). «Все предложения, такие, как закон причинности, закон непрерывности в природе, закон наименьшего сопротивления и т.д. и т.п., все они являются априорными интуициями возможных форм научных предложений» (6.34).

В вопросе о соотношении таких «принципов унифицированных описаний» с действительностью Витгенштейн придерживается позиции конвенционализма. Тот факт, что действительность описывается ньютоновой механикой, еще ничего не говорит о действительности, однако то, насколько успешно или полно удается описать действительность с помощью ньютоновой механики, уже говорит что-то о ней. О действительности что-то говорит и то, что она проще описывается с помощью одной теории, нежели другой.

Философия. Не считая бессмысленными сами философские проблемы, например проблему солипсизма, соотношения Я и мира, смысла жизни, Витгенштейн, однако, был убежден в том, что чем важнее проблема человеческого существования, тем менее осмысленным становится теоретизирование по ее поводу. «Большинство вопросов и предложений, написанных о философских проблемах, не ложны, а бессмысленны. На вопросы такого рода вообще нельзя ответить, можно только показать их бессмысленность» (4.003). Осознав это, философия должна перестать строить собственные теории и стать деятельностью по прояснению мыслей и высказываний. Образцом подобной деятельности является проведенный в «Логико-философском трактате» анализ предложений, принадлежащих различным сферам современной культуры – логики, математики, естественной науки и самой философии.

Метафизический субъект и границы языка и мира. Идея границы языка составляет самую характерную черту «Логико-философского трактата». Разъясняя свою идею границы языка и мира, Витгенштейн сам выходит за границу того, о чем возможны осмысленные высказывания. Он утверждает, что невозможно сформулировать осмысленные предложения о метафизическом субъекте, том самом Я с большой буквы, о котором стремится говорить философия. Такого субъекта по определению нет в мире, иначе он был бы не метафизическим, а эмпирическим, и его исследовали бы те или иные науки. Метафизический субъект присутствует в мире так, как глаз присутствует в своем поле зрения. Он не видит сам себя среди прочих объектов в этом поле, однако его присутствие пронизывает поле зрения и выражается не только в том, что последнее имеет определенные границы, но также и в том, что вещи видятся в нем под определенным углом. Точно так же метафизический субъект «не принадлежит миру, но является границей мира» (5.632), а мир является миром субъекта, а не миром как он есть сам по себе. То, что пытается высказать солипсизм, правильно, однако это не может быть высказано, но само показывает себя в том, что мир есть мой мир.

Граница мира -это его организующий и упорядочивающий принцип: «Логика наполняет мир; границы мира являются также ее границами» (5.61). В то же время границей мира является метафизический субъект (5.632). Таким образом, логика и метафизический субъект имеют общие характеристики: оба трансцендентальны, пронизывают весь мир, не являются ни объектом, ни явлением в мире, но представляют собой его границу. Логика оказывается тем самым гранью метафизического субъекта, который в конечном счете является априорным логическим каркасом языка и мира. Однако субъект не тождествен логике, ибо он наделен еще и волей. Воля трансцендентального субъекта не влияет на ход отдельных событий в мире, но определяет собою мир как целое: «Если добрая или злая воля и изменяет мир, то она может изменить только границу мира, а не факты; не то, что может быть выражено в языке. Короче, мир вследствие этого должен стать вообще другим. <…> Мир счастливого человека совершенно другой, чем мир несчастного» (6.43).

Так появляется тема того, что лежит за границей мира. Это ценности и все то, что определяет смысл жизни.

Переживание ценности жизни, мира связано с представлением мира как ограниченного целого и с изумлением по поводу того, что он существует. Такое видение мира Витгенштейн называет мистическим. Оно решает для человека проблему смысла жизни, но передать его словами нельзя. «Решение загадки жизни в пространстве и времени лежит вне пространства и времени» (6.4312). То, что составляет цель и назначение человека, благо и этическое не могут быть описаны осмысленными выражениями (этому посвящена также небольшая «Лекция об этике», прочитанная Витгенштейном в 1929). В письме Л. фон Фикеру Витгенштейн так объяснял главную идею «Логико-философского трактата»: «Основное содержание книги – этическое. <…> Моя книга состоит из двух частей: одна – это то, что содержится в книге, плюс другая, которую я не написал… Мне в книге почти все удалось поставить на свои места, просто храня молчание об этом» [Монк, 2018, с. 191–192]. Таким образом, все то, о чем философия пыталась рассуждать, предельно важно, но оно невыразимо осмысленными описательными предложениями. «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать» (ЛФТ. Предисловие, а также тезис (7)).

Ludwig Wittgenstein and the Vienna Circle: Conversations / Rec. by F. Waismann. Oxford, 1979.

Wittgenstein L. Letters to C.K. Ogden with Comments on the English Translation of the Tractatus Logico-Philosophicus. Oxford, 1973.

Wittgenstein L. Letters to Russell, Keynes and Moore. Oxford, 1974.

Wittgenstein L. Notebooks 1914–1916. Oxford, 1961.

Wittgenstein L. Prototractatus. An Early Version of Tractatus Logico-Philosophicus. Ithaca, 1971.

Витгенштейн Л. Дневники 1914–1916 г. М., 2009.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. 2-е изд. М., 2008.

Витгенштен Л. Лекция об этике // Историко-философский ежегодник. М., 1989. С. 238–245.

Anscombe G.E.M. An Introduction to Wittgenstein’s Tractatus. L., 1959.

Bouveresse J. Le mythe de l’interorité: Experience, signification et language privé chez Wittgenstein. Paris, 1987.

Glock H.-J. A Wittgenstein dictionary. Oxford, 1996.

Грязнов А.Ф. Аналитическая философия. М., 2006.

Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель. М., 1993.

Монк Р. Витгенштейн. Долг гения. М., 2018.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.

Сокулер З.А. Мал золотник, да дорог (особенности онтологии, теории познания и философии науки в «Логико-философском трактате» Л. Витгенштейна) // Философский журнал. 2018. Т. 11. № 1. С. 173–187.

Философские идеи Л. Витгенштейна. М., 1996.

Хинтикка Я. О Витгенштейне. М., 2013.

«Средняя» философия Витгенштейна: философия математики

К среднему периоду относятся, в частности, «Голубая и коричневая книги», в которых происходит пересмотр представленного в «Логико-философском трактате» понимания языка. Среди мотивов этого пересмотра ряд исследователей называют размышления над словами, обозначающими цвета [Драгалина, 2019], однако большее значение имели философские проблемы математики, над которыми он много работал в этот период. Хотя математические предложения не являются аналитическими истинами, они могут выглядеть как эмпирические обобщения и даже реально иметь истоки в опыте (например, предложения евклидовой геометрии), но это не объясняет их природы как математических предложений. Таковыми их делает особое использование, которое превращает их в правила для эмпирических предложений.

Математика выступает у Витгенштейна как совокупность разнообразных «исчислений», под которыми он понимает практику оперирования с символами и понятиями по определенным правилам, причем результаты этих операций имеют применение за пределами данной практики. Ошибочно усматривать в математическом доказательстве аналог экспериментальной проверки. Если последняя устанавливает истинность или ложность эмпирического предложения, то математическое доказательство устанавливает смысл доказываемого предложения, помещая его в определенную систему правил. Математические объекты и факты конструируются доказательствами, которые включают их в данную теоретическую систему и тем самым дают им жизнь. Доказательство не уточняет старые понятия, но просто создает новые, оно определяет также правила употребления математического утверждения. До доказательства математический объект или факт просто не существуют, подобно тому, как шахматные фигуры не существовали до того, как появились правила шахматной игры. Доказательства бывают разными, все они связаны отношением семейного сходства. Развитие математических техник, появление новых способов доказательств приводит к сдвигам в значениях используемых понятий, эти сдвиги принимаются за открытия новых фактов в математической реальности, что порождает путаницу в философии математики.

Wittgenstein L. Philosophical Grammar. Oxford, 1974.

Wittgenstein’s Lectures on the Foundations of Mathematics. Ithaca, 1976.

Wittgenstein’s Lectures, Cambridge 1930–1932. Oxford, 1980.

Wittgenstein’s Lectures, Cambridge 1932–1935. Oxford, 1979.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. II. М., 1994.

Clark B. Wittgenstein, mathematics and world. Palgrave Macmillan, 2017.

Glock H.-J. A Wittgenstein dictionary. Oxford, 1996.

Драгалина Е.Г. Логическое пространство цветности Людвига Витгенштейна // Логос. 2019. Т. 29. № 6.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.

Сокулер З.А. Пример последовательного антиплатонизма: Витгенштейн о теореме Гёделя и диагональной процедуре Кантора // Математика и реальность. Труды Московского семинара по философии математики. М., 2014. C. 84–97.

«Поздняя» философия Витгенштейна

Язык, языковые игры, языковые ловушки и характер философских проблем. Поздняя философия Витгенштейна в наиболее полной форме воплотилась в «Философских исследованиях» (ФИ) и собрании записей, которые делались Витгенштейном в течение двух последних лет его жизни (закончились за два дня до смерти) и были изданы в 1969 под названием «О достоверности» (ОД).

В «Философских исследованиях» Витгенштейн отверг теорию языка, выстроенную им в «Логико-философском трактате». Утверждая относительность понятий «простое» и «сложное», он опровергает представление о простых элементах языка, соответствующих простым элементам реальности, отказывается от идеи, что язык есть образ реальности, и подчеркивает многообразие функций языковых выражений: «Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет! Неужели ты все еще склонен называть эти слова “наименованиями предметов?”» [ФИ, §27]. Отношение между знаком и тем, что этот знак обозначает, не является единообразным для всех слов. При любом употреблении их нельзя выделить для каждого языкового выражения соответствующий объект, являющийся его значением.

Тема несводимого разнообразия языков и языковых форм становится лейтмотивом «Философских исследований». Так, можно представить язык, состоящий из вопросов и ответов, или язык, состоящий из одних только побудительных предложений. Даже принятый у нас язык не однороден, Витгенштейн сравнивал его с городом, состоящим из кварталов разных эпох, стилей и назначения. Город – язык в каждый момент и полон, и может дополняться новыми «кварталами», выстроенными по собственным принципам [ФИ, §18]. «Кварталы» языка Витгенштейн называет языковыми играми, ссылаясь при этом на игры, в которых ребенок обучается значениям слов. Для овладения языком ребенку нужна игра, т.е. деятельность. Языковая игра – это «единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен» [ФИ, §7]. В языковых играх образцы и нормы языкового поведения неотделимы от образцов и норм конкретного вида деятельности. Языковые игры Витгенштейн называет также примитивными формами употребления языка, в которых четко прослеживаются функционирование и назначение слов. Языковая игра есть некоторая практика, и она предполагает: сообщество, совместную предметную деятельность, сопровождающее и обеспечивающее эту деятельность языковое общение, правилосообразную и регулярную форму этой практики, процессы и формы обучения ей. Значение слова выучивается в контексте определенной деятельности, в различных языковых играх одни и те же слова имеют разные употребления, т.е. имеют разные значения. Значение слова – это и есть его употребление в некоторой языковой игре.

Общие термины, например «язык», «значение», «игра» и т.п., могут употребляться для обозначения множества предметов или явлений, у которых не всегда можно выделить общий им всем признак. Например, игры в карты чем-то сходны с играми в шахматы (в них играют за столом), шахматы – с футболом (им присуща соревновательность), но нет ничего общего у раскладывания пасьянса и футбольным соревнованием. Невозможно указать свойство, присущее всем вообще играм и только им, да оно и не нужно для работы языка: в разных языковых играх мы выучиваемся различным образцам употребления данного слова и следуем им. Подобные цепочки изменчивых сходств, сети «подобий, накладывающихся друг на друга и переплетающихся друг с другом» [ФИ, §66], Витгенштейн называет «семейным сходством». Он объясняет такое название: «Я не могу охарактеризовать эти подобия лучше, чем назвав их «семейными сходствами», ибо так же накладываются и переплетаются сходства, существующие у членов одной семьи: рост, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т.д. и т.п.» [ФИ, §67].

Слово живет в системе языковых правил и человеческой деятельности. Вне этой системы язык «пребывает в праздности», и тогда он способен расставлять ловушки – провоцировать неразрешимые вопросы, производящие впечатление исключительно глубоких, но в действительности порождаемые нарушением правил языка. Так бывает, например, когда по поводу слова, имеющего значение в одной языковой игре, мы задаем вопрос, сформулированный по правилам другой. Особенно часто в ловушки языка заводят ложные аналогии, страсть к обобщениям (соответствующая духу точных наук) и вера, что каждому существительному соответствует объект, являющийся его значением.

Будучи выхвачено из соответствующей языковой игры, слово лишается значения. Это особенно часто случается в философии, которая использует слова обыденного языка («время», «сознание», «воображение», «ощущение», «воля» и др.), вырывая их из тех языковых игр, в которых они используются. Философские проблемы отличаются особой навязчивостью и безысходностью. Углубление в них сопровождается чувством того, что попадаешь в плен, бьешься, как муха о стекло, и своими усилиями не приближаешь освобождения: «Философская проблема имеет вид: “Я в тупике”» [ФИ, §123]. Задачу своей философии Витгенштейн считает терапевтической, она призвана «показать мухе выход из мухоловки» [ФИ, §309], т.е. высвободить наше сознание из-под власти навязчивых представлений и дать ему успокоительную ясность.

Слова «ментального словаря» и проблема приватного языка. Конкретными примерами путаницы изобилуют, согласно Витгенштейну, философия языка и философия сознания. Последняя пытается понять природу Я, которое достоверно знает все свои ментальные состояния, но недоступно постороннему наблюдению. Только Я могу испытывать мою боль и никто другой не может испытывать ту же боль. Я не могу сомневаться в том, что Я сейчас испытываю боль, но другой может сомневаться в этом, и Я не знаю с достоверностью, испытывает ли он боль. Подобные утверждения выглядят бесспорными, и философия хочет понять, в чем коренится их неопровержимая очевидность, какие факты о сознании они нам сообщают. Витгенштейн доказывает, что подобные утверждения показывают не особые факты относительно сознания, а всего лишь грамматические правила использования слов «Я», «мой», «чувствовать» и т.п. в нашем языке.

Философствование, провоцируемое словами ментального словаря, исходит из предположения о существовании определенных состояний сознания, которые субъект достоверно распознает в процессе самонаблюдения и затем вводит для них имена, например: «надежда», «ожидание», «страх», «сомнение» и т.д. Развиваемая в ФИ концепция языка призвана показать, что подобная картина неадекватна. Слова ментального словаря выучиваются не в актах самонаблюдения, а в определенных ситуациях человеческого поведения, в связи с естественными проявлениями (боли, радости, страха, сомнения и т.д.), однако они относятся при этом не к внешнему поведению, а к душевным состояниям. Убеждение в том, что другие люди – не автоматы и что они, как и я, наделены переживаниями, является для Витгенштейна базисной предпосылкой, на которой строится все обучение языку и его использование.

Доводы Витгенштейна о невозможности языка, созданного одним человеком для самого себя и недоступного пониманию других, получили название «аргумент приватного языка» (в некоторых переводах – «индивидуального языка») [ФИ, §§ 243–279]. Приватный язык, создаваемый неким субъектом для обозначения своих внутренних ощущений, недоступных внешнему наблюдению, в силу этого не может быть понятен другим людям. Допущение принципиальной возможности приватного языка лежит в основе целого спектра философских концепций, противопоставляющих «внутреннее» (как самоочевидное) и «внешнее» (внешний мир, другие сознания, в существовании которых философ может и должен усомниться). Витгенштейн опровергает дихотомию внутреннего и внешнего. Не язык («внешнее») основывается на внутреннем опыте, доступном только одному субъекту, но сам этот опыт – на интерсубъективных языковых практиках. «Когда говорят: “Он дал название для ощущения”, то забывают, что в языке уже должны быть предпосылки для того, чтобы простое именование имело смысл. Поэтому, когда мы говорим, что кто-то дал наименование своему чувству боли, мы забываем, что предпосылкой этого акта является грамматика слова “боль”; грамматика уже зафиксировала позицию, которую должно занять новое слово» [ФИ, §257]. Hекий знак может считаться именем ощущения, если его в дальнейшем можно использовать для обозначения того же самого ощущения. Однако в приватном языке нет критерия того, что в следующий раз данным знаком может быть обозначено то же самое ощущение. Язык – это регулярная практика, подчиняющаяся правилам. Там, где нет ни того, ни другого, мы не имеем оснований говорить о языке.

Проблема следования правилу. Следование правилу – проблема, впервые поставленная Витгенштейном. Охарактеризовав языковую деятельность понятием языковой игры, он тем самым поставил в фокус внимания правила этой игры. Однако относительно этой проблемы и ее решения Витгенштейном в литературе согласия нет. Краткие заметки, которые писал Витгенштейн, часто имеют вид диалога с воображаемым оппонентом, так что при этом остается неясным, какие утверждения принадлежат самому Витгенштейну, а какие, напротив, выдвигаются оппонентом, чтобы Витгенштейн их мог опровергнуть.

Бесспорно, что Витгенштейн выступает против уподобления правил языковых игр правилам формально-логических исчислений. Правила языковых игр гибки, открыты, зачастую неявны и не допускают однозначной формулировки. «Единый идеал точности не предусмотрен; мы не знаем, что нужно понимать под ним, – пока сами не установим, что следует называть таковым» [ФИ, §88; см. также §100].

Следование правилу предполагает устойчивое употребление, обычай, социальную практику [ФИ, §§198, 202]. «Не может быть так, чтобы только один раз только один человек следовал правилу» [ФИ, §199]. Нельзя приватно следовать правилу, ибо тогда невозможно различить, когда человек действительно следует правилу, а когда он только полагает, что следует. Причина того, почему люди, следуя правилу, делают то-то и то-то, проста: потому что их выучили этому.

Сказанное описывает витгенштейновское понимание правил языка, но еще не объясняет, в чем состоит проблема следования правилу. Поскольку правила, как и значения, выучиваются всегда на ограниченном числе примеров, то возникает вопрос о том, чем гарантируется согласованность в употреблении языковых выражений всеми членами языкового сообщества во все новых и новых ситуациях. Оппоненты Витгенштейна полагают, что его теория нуждается в дополнении в виде интерпретации правила или особого «метаправила», регулирующего применение правил языковой игры. Витгенштейн опровергает предположение о метаправиле, показывая, что в таком случае нужно было бы мета-метаправило для применения метаправила, а для него мета-мета-правило, и т.д. [ФИ, §86]. Иерархия метаправил уходила бы в бесконечность, так что согласованное следование правилу оказывалось бы просто невозможным. Витгенштейн пытается убедить, что принятые процедуры обучения следованию правилам вполне достаточны, например, на вопрос, как дорожный указатель определяет действия людей, какова связь между тем и другим, он отвечает: «Да хотя бы такая: я приучен особым образом реагировать на этот знак и теперь реагирую на него именно так. …движение человека регулируется дорожными указателями лишь постольку, поскольку существует регулярное их употребление, практика» [ФИ, §198]. Витгенштейн показывает, что излишне вводить между правилом и действиями, состоящими в следовании ему, некий третий член – понимание, интерпретацию, смысл правила, – без которого якобы нельзя объяснить, почему человек, следующий правилу, действует именно так, а не иначе. Объяснение того, почему человек действует так, состоит в том, что таково правило. Обучение правилу это и есть обучение тому, как ему следовать.

В связи с вопросом о приложимости данного объяснения к правилам математики С. Крипке отмечал, что для Витгенштейна за принятыми у нас арифметическими (как и логическими) правилами не стоит никакой особой реальности и что факты, указывающие на правильность или неправильность того или иного способа следовать правилу, надо искать не в интерпретациях, сложившихся в сознаниях, а только в коллективной практике сообщества [Крипке, 2005, с. 87].

Достоверность. Понятие языковой игры постепенно трансформировалось у Витгенштейна в понятие «форма жизни», употребляемое им в заметках «О достоверности» (ОД). Формы жизни характеризуются системами правил, обычаев, видов деятельности, форм поведения, традиций и верований. Язык и знание «живут» в контексте таких форм жизни. Достоверность знания выступает для Витгенштейна не как особое внутреннее состояние субъекта, вроде опыта бесспорной убедительности некоторого утверждения, а как показатель особого статуса утверждений в соответствующих формах жизни и языковых играх.

Любая человеческая деятельность должна опираться на (возможно, молчаливое) согласие относительно некоторых суждений, хотя они далеко не всегда выступают как явно сформулированные принципы. Их можно назвать «базисными убеждениями» соответствующих языковых игр или форм жизни. Они не являются ни аналитическими, ни интуитивно очевидными, ни абсолютно исключающими возможность сомнения, ни наиболее надежно обоснованными. Однако они не могут подвергаться сомнению в данной языковой игре, ибо являются условиями ее осмысленности, возможности проверки и обоснования.

Неопровержимость математических утверждений Витгенштейн объяснял тем, что они представляют собой правила, а не описания. Однако существуют и бесспорные для нас эмпирические предложения, (например, убеждение в том, что если человеку отрубить голову, то она не вырастает снова), которые можно было бы считать индуктивным обобщением опытных свидетельств. При этом одно и то же предложение может выступать в одних ситуациях как доступное экспериментальной проверке, а в других – как правило. Предложения, которые настолько закрепились в функции правил, что вошли в структуру той или иной формы жизни, не могут быть ложными, и потому бессмысленно говорить об их истинности. Они предшествуют всякому определению истинности и соответствия действительности. А форма жизни не может иметь ни логического, ни эмпирического обоснования, ее обосновывает сам факт того, что она существует.

В философии и логике Нового времени искалось обоснование индуктивного вывода в виде общего принципа, на основании которого можно было бы оправдать отдельные индуктивные рассуждения. Дж.Ст. Милль назвал его «принципом единообразия природы». Но, с точки зрения Витгенштейна, не имеет смысла искать логическое обоснование «общего закона индукции», потому что такой закон является не основанием, а результатом нашего образа действий. Вера в единообразие природы просто выражает принятый образ действий, которому мы выучиваемся, овладевая всем тем, что должен знать и уметь человек. Иначе он не мог бы участвовать в принятых видах деятельности, например вести научные исследования, проверять гипотезы, а также планировать обычные повседневные действия.

У Витгенштейна можно выделить два ряда аргументов, утверждающих возможность внешней оценки форм жизни. Первый ряд связан с целостностью и системностью, наличием в качестве основания опыта «множества взаимосвязанных предложений» [ОД, §274]. При этом основания системы убеждений не поддерживают эту систему, но сами поддерживаются ею. Второй ряд аргументации связан с тем, что языковая игра понимается как определенный вид деятельности, и основания языковых игр поддерживаются в конечном счете самой деятельностью. Таким образом, достоверные утверждения характеризуются не тем, что они имеют бесспорное, не допускающее сомнения обоснование, но тем, что они принимаются как правила наших языковых игр, а конечной инстанцией в обосновании языковых игр является сама жизнедеятельность людей. Она как-то связана с объективным устройством мира, однако подобные «обоснования» сами по себе нельзя считать «отражениями действительности». Эмпирические предложения и предложения, играющие роль правил (ситуативных правил или правил формы жизни в целом), с течением времени могут переходить из одной группы в другую. Витгенштейн отмечает при этом, что предложения, описывающие нашу картину мира, «могут быть своего рода мифологией» и их роль аналогична роли правил языковой игры. В то же время «мифология может снова прийти в состояние непрерывного изменения, русло, по которому текут мысли, может смещаться» [ОД, §97].

В понимании Витгенштейна культура есть целостное образование, в основе которого не лежит познавательное отношение к действительности. Поэтому ни культуры, ни их основополагающие воззрения и убеждения нельзя рассматривать как истинные или неистинные, адекватные действительности или не адекватные ей. Критикуя Дж. Фрэзера, Витгенштейн писал: «Значит, и Августин заблуждался, когда на каждой странице своей исповеди он упоминал Бога? Но, – можно сказать, – если он не заблуждался, то не заблуждался и буддийский – или любой другой – святой, чья религия выражает совсем другие воззрения. Ни один из них не заблуждался, кроме как в случае, когда пытался построить теорию» [Витгенштейн, 1989, с. 252].

В представлениях Витгенштейна о формах жизни очевидно влияние О. Шпенглера. Современная западная культура рассматривалась им как находящаяся в состоянии кризиса, как зараженная предрассудками типа веры в прогресс или объективную истинность научного знания. В наброске предисловия к будущей книге он писал, что дух его книги «отличен от основных потоков европейской и американской цивилизации. Дух этой цивилизации <...> чужд и антипатичен автору. Это не оценочное суждение» [Витгенштейн, 1994, с. 417–418].

Wittgenstein L. Last Writings on the Philosophy of Psychology. Vol. 1–2. Oxford, 1982–1992.

Wittgenstein L. Notes for Lectures on «Private Experience» and «Sense Data» // Philosophical Review. 1968. Vol. 77. P. 275–320.

Wittgenstein L. Philosophical Grammar. Oxford, 1974.

Wittgenstein L. Philosophical Investigations. 4th ed. Oxford, 2009.

Витгенштейн Л. Голубая и Коричневые книги. Новосибирск, 2008.

Витгенштейн Л. Заметки о «Золотой ветви» Дж. Фрэзера // Историко-философский ежегодник’1989. М., 1989. С. 251–268.

Витгенштейн Л. Заметки по философии психологии. М., 2011.

Витгенштейн Л. Лекции о религиозной вере // Вопросы философии. 1998. № 5. C. 120–134.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I–II. М., 1994.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, grammar and necessity. Oxford, 1985.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Understanding and Meaning. An Analytical commentary on the Philosophical Investigation. Oxford, 1980.

Barry D.K. Forms of life and following rules: A Wittgensteinian defence of relativism. Leiden; N.Y.; Köln, 1996.

Bloor D. Wittgenstein, rules and institutions. L.; N. Y., 1997.

Bouveesse J. Essais I: Wittgenstein, la modernité, le progrès et le déclin. Agora, 2000.

Bouveresse J. Essais III: Wittgentstein ou les sortilèges du langage. Agone, 2003.

Glock H.-J. A Wittgenstein dictionary. Oxford, 1996.

Hacker P.M.S. Wittgenstein: Meaning and Mind. Oxford, 1990.

Pears D. Paradox and platitude in Wittgenstein’s philosophy. Oxford, 2006.

Грязнов А.Ф. Аналитическая философия. М., 2006.

Крипке С. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. Томск, 2005.

Ладов В.А. Иллюзия значения: Проблема следования правилу в аналитической философии. Томск, 2008.

Остин Дж. Значение слова // Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 105–120.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.

Сокулер З.А. Проблема следования правилу: где «недостающая масса»? // Следование правилу, рассуждение, разум, рациональность. СПб., 2014. С. 423–436.

Философские идеи Л. Витгенштейна. М., 1996.

Хинтикка Я. О Витгенштейне. М., 2013.

Влияние Витгенштейна на последующую традицию

Витгенштейн, наряду с Б. Расселом и Дж. Муром, явился одним из родоначальников, аналитической философии. Идеи «Логико-философского трактата» об осмысленных эмпирических предложениях и о бессмысленности прочих предложений, не являющихся эмпирическими, были подхвачены Венским кружком и легли в основу логического позитивизма. Мысль о невозможности выразить осмысленными предложениями самую сердцевину того, что ищет человек, озабоченный смыслом своего существования, получили разнообразные отклики в культуре и искусстве. В аналитической философии в русле концепции Витгенштейна появились такие работы, как «Значение слова» Дж. Остина [Остин, 1993], а также теория речевых актов (Дж. Остин, Дж. Сёрл). В философии сознания идеи Витгенштейна развивал Г. Райл [Райл, 2000].

Однако влияние его поздней философии вышло далеко за пределы аналитической философии. Оно прослеживается у многих философов ХХ века, от постпозитивизма до постмодернизма (Ст. Тулмин, Т. Кун, П. Фейерабенд, Р. Рорти), оно отчетливо видно в холизме О. Куайна и его критике логического позитивизма. На идеях Витгенштейна во многом базируется неопрагматизм [Brandom, 2011].

В немецкой философии поздняя философия Витгенштейна побудила К.-О. Апеля устранить «систематические различия между классической онтологией, теорией познания или философией сознания Нового времени и современной аналитической философией (языка)» [Апель, 2001, с. 237–262]. На место трансцендентального субъекта классической философии Апель ставит «безграничное коммуникативное языковое сообщество» [Там же, с. 254].

Отталкиваясь от витгенштейновской трактовки следования правилу как социальной практики, Д. Блур рассматривает научное познание как социальную практику и обосновывает свою «сильную программу» социологии знания [Bloor, 1983].

Философия математики Витгенштейна привлекает некоторых отечественных философов (Вл.А. Шапошников и др.) в их подходе к математике как человеческой практике, осуществляемой в конкретных исторических условиях.

Bloor D. Wittgenstein: A social theory of knowledge. N.Y., 1983.

Brandom R. Perspectives on Pragmatism: Classical, Recent, & Contemporary. Cambridge, Mass., 2011.

Апель К.-О. Трансформация философии. М., 2001.

Блур Д. Знание и социальное представление. Возможна ли альтернативная математика? // Социология власти. 2012. №. 6–7. С. 150–177.

Куайн У. Слово и объект. М., 2000.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

Остин Дж. Значение слова // Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 105–120.

Райл Г. Понятие сознания. М., 2000.

Рорти Р. Философия и зеркало природы. Ч. 2. Новосибирск, 1997.

Ludwig Wittgenstein and the Vienna Circle: Conversations / Rec. by F. Waismann. Oxford, 1979.

Wittgenstein L. Last Writings on the Philosophy of Psychology. Vol. 1–2. Oxford, 1982–1992.

Wittgenstein L. Letters to C.K. Ogden with Comments on the English Translation of the Tractatus Logico-Philosophicus. Oxford, 1973.

Wittgenstein L. Letters to Russell, Keynes and Moore. Oxford, 1974.

Wittgenstein L. Notebooks 1914–1916. Oxford, 1961.

Wittgenstein L. Notes for Lectures on «Private Experience» and «Sense Data» // Philosophical Review. 1968. Vol. 77. P. 275–320.

Wittgenstein L. Philosophical Grammar. Oxford, 1974.

Wittgenstein L. Philosophical Investigations. 4th ed. Oxford, 2009.

Wittgenstein L. Prototractatus. An Early Version of Tractatus Logico-Philosophicus. Ithaca, 1971.

Wittgenstein’s Lectures on the Foundations of Mathematics. Ithaca, 1976.

Wittgenstein’s Lectures, Cambridge 1930–1932. Oxford, 1980.

Wittgenstein’s Lectures, Cambridge 1932–1935. Oxford, 1979.

Витгенштейн Л. Голубая и Коричневые книги. Новосибирск, 2008.

Витгенштейн Л. Дневники 1914–1916 г. М., 2009.

Витгенштейн Л. Заметки о «Золотой ветви» Дж. Фрэзера // Историко-философский ежегодник’1989. М., 1989. С. 251–268.

Витгенштейн Л. Заметки по философии психологии. М., 2011.

Витгенштейн Л. Лекции о религиозной вере // Вопросы философии. 1998. № 5. C. 120–134.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. 2-е изд. М., 2008.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. II. М., 1994.

Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I–II. М., 1994.

Витгенштен Л. Лекция об этике // Историко-философский ежегодник. М., 1989. С. 238–245.

Anscombe G.E.M. An Introduction to Wittgenstein’s Tractatus. L., 1959.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, grammar and necessity. Oxford, 1985.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Understanding and Meaning. An Analytical commentary on the Philosophical Investigation. Oxford, 1980.

Barry D.K. Forms of life and following rules: A Wittgensteinian defence of relativism. Leiden; N.Y.; Köln, 1996.

Bloor D. Wittgenstein, rules and institutions. L.; N. Y., 1997.

Bloor D. Wittgenstein: A social theory of knowledge. N.Y., 1983.

Bouveesse J. Essais I: Wittgenstein, la modernité, le progrès et le déclin. Agora, 2000.

Bouveresse J. Essais III: Wittgentstein ou les sortilèges du langage. Agone, 2003.

Bouveresse J. Le mythe de l’interorité: Experience, signification et language privé chez Wittgenstein. Paris, 1987.

Brandom R. Perspectives on Pragmatism: Classical, Recent, & Contemporary. Cambridge, Mass., 2011.

Clark B. Wittgenstein, mathematics and world. Palgrave Macmillan, 2017.

Glock H.-J. A Wittgenstein dictionary. Oxford, 1996.

Hacker P.M.S. Wittgenstein: Meaning and Mind. Oxford, 1990.

Janik A., Toulmin St. Wittgenstein’ Vienna. N.Y., 1973.

Pears D. Paradox and platitude in Wittgenstein’s philosophy. Oxford, 2006.

Апель К.-О. Трансформация философии. М., 2001.

Блур Д. Знание и социальное представление. Возможна ли альтернативная математика? // Социология власти. 2012. №. 6–7. С. 150–177.

Грязнов А.Ф. Аналитическая философия. М., 2006.

Драгалина Е.Г. Логическое пространство цветности Людвига Витгенштейна // Логос. 2019. Т. 29. № 6.

Крипке С. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. Томск, 2005.

Куайн У. Слово и объект. М., 2000.

Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

Ладов В.А. Иллюзия значения: Проблема следования правилу в аналитической философии. Томск, 2008.

Людвиг Витгенштейн: Человек и мыслитель. М., 1993.

Монк Р. Витгенштейн. Долг гения. М., 2018.

Остин Дж. Значение слова // Аналитическая философия: Избранные тексты. М., 1993. С. 105–120.

Райл Г. Понятие сознания. М., 2000.

Рорти Р. Философия и зеркало природы. Ч. 2. Новосибирск, 1997.

Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии ХХ в. Долгопрудный, 1994.

Сокулер З.А. Мал золотник, да дорог (особенности онтологии, теории познания и философии науки в «Логико-философском трактате» Л. Витгенштейна) // Философский журнал. 2018. Т. 11. № 1. С. 173–187.

Сокулер З.А. Пример последовательного антиплатонизма: Витгенштейн о теореме Гёделя и диагональной процедуре Кантора // Математика и реальность. Труды Московского семинара по философии математики. М., 2014. C. 84–97.

Сокулер З.А. Проблема следования правилу: где «недостающая масса»? // Следование правилу, рассуждение, разум, рациональность. СПб., 2014. С. 423–436.

Философские идеи Л. Витгенштейна. М., 1996.

Хинтикка Я. О Витгенштейне. М., 2013.

Эдмондс Д., Айдиноу Дж. Кочерга Витгенштейна. М., 2004.

Сокулер З.А.