Арон Раймон

Electronic philosophical encyclopedia article
share the uri

Раймон Арон: биография

Арон (Aron), Раймон Клод Фердинанд (14.03.1905, Рамбервиллер – 17.10.1983, Париж) – французский философ, социолог и политолог. Один из родоначальников критической философии истории, теории индустриального общества, концепции «конца идеологии».

Р. Арон родился в состоятельной еврейской семье, его отец был профессором юриспруденции. В 1924–1928 учился в Высшей нормальной школе в Париже, где познакомился с Ж.-П. Сартром и Э. Мунье, под влиянием Л. Брюнсвика стал заниматься философией. По окончании Высшей нормальной школы успешно выдерживает конкурс на звание агреже, что дает ему право на преподавательскую деятельность, и отправляется в Германию, где весной 1930 получает место преподавателя французского языка в Кельне, в 1931–1933 преподает в Берлинском университете. В этот период он близко знакомится с немецкой философией и социологией, с трудами Э. Гуссерля и М. Хайдеггера, неокантианцев В. Виндельбанда и Г. Риккерта, «франкфуртцев» М. Хоркхаймера, Т. Адорно, Ф. Поллока, социологическими работами К. Маркса, М. Вебера, Г. Зиммеля, К. Мангейма.

В 1933 после прихода к власти нацистов Арон возвращается во Францию. В 1933–1934 он преподает в Университете Гавра, с 1934 по 1939 работает в Высшей нормальной школе секретарем Центра общественной документации, одновременно в 1935–1939 преподает в Нормальной школе в Сен-Клу. Издает три книги: «Современная немецкая социология. Очерк немецкой теории истории» (1935), «Критическая философия истории» (1938) и «Введение в философию истории» (1939), ставшее его диссертацией.

С началом Второй мировой войны отправляется на фронт, сражается в рядах военно-воздушных сил. После установления во Франции оккупационного режима эмигрирует в Англию, где присоединяется к возглавляемой Ш. де Голлем «Сражающейся Франции», участвует в редактировании созданного в 1940 журнала «Свободная Франция».

После освобождения Франции некоторое время работает директором канцелярии А. Мальро (министра информации во втором правительстве Ш. де Голля), но вскоре оставляет государственную службу ради преподавания и журналистики. В 1946–1947 сотрудничает с левой газетой «Комба», с 1947 по 1977 – обозреватель газеты «Фигаро». С конца 1970-х гг. сотрудничает с журналом «Экспресс», в 1981 возглавляет его редакционный комитет. В 1978 создает собственный журнал «Коммантер».

Одновременно Арон до середины 1950-х гг. преподавал социологию в Национальной школе администрации в Парижском институте политических исследований. С 1955 профессор Сорбонны, где возглавил кафедру социологии. После студенческих волнений в мае 1968, которые он подверг критике, Арон был вынужден покинуть Сорбонну и перешел в Школу высших социальных исследований. С 1970 возглавлял кафедру социологии современных цивилизаций в Коллеж де Франс.

Арон Р. Мемуары: 50 лет размышлений о политике. М., 2002.

Baverez N.R. Aron. Lion, 1986.

Chaton G. Introduction a Raymond Aron. Paris, 2017.

Draus F. Raymond Aron et politique // Revue francaise de science politique. 1986. Vol. 34. No. 6.

Mahoney D. Le liberalisme de Raymond Aron. Introduction critique. Paris, 1998.

Pour Raymond Aron. Revue europeenne des sciences sociales. 1984. T. XXII. No. 66.

Гобозов И.А. Р. Арон – мыслитель ХХ века // Арон Р. Измерения исторического сознания. М., 2010.

Гуревич П.С. Предисловие // Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.

Мезюр С.Р. Арон и исторический разум // Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Самарская Е.А. Реймон Арон // Западная философия ХХ – начала ХХI вв. М.; СПб., 2016.

Философия истории Р. Арона

Философией истории Арон занимался на протяжении всей жизни. Именно ей были посвящены его первые книги, написанные по следам пребывания в Германии, где Арон получил возможность непосредственно ознакомиться с разработанной немецкими мыслителями критической философией истории, восходящей к В. Дильтею и получившей дальнейшее осмысление в трудах Г. Риккерта, Г. Зиммеля, М. Вебера. Изначально критическая философия истории была направлена против метафизической философии истории Гегеля, предлагая вернуться к критическому подходу И. Канта. «Как “Критика чистого разума” не позволяла духу приблизиться к истине интеллигибельного мира, так критическая философия истории отказывается от познания конечного смысла эволюции. Анализ исторического познания относится к философии истории так, как кантовская критика относится к догматической метафизике» [Арон, 2000, с. 11].

В противовес этой догматической метафизике немецкие философы критического направления хотели создать позитивную науку истории. Однако при этом, как отмечает Арон, они столкнулись с глобальными философскими проблемами, которые невозможно решить позитивными методами. Речь идет о «фундаментальных антиномиях» – «с одной стороны, между исторической релятивностью, кажущейся фактом, и универсальной истиной, требуемой разумом, а с другой стороны, между индивидуальными, отдельными и множественными перспективами и всеобщностью эволюции» [Арон, 2000, с. 199].

Р. Арон отмечает заслуги В. Дильтея и М. Вебера в формировании новой философии истории с ее принципами «историзма» и «релятивизма», реализующимися через «активную роль ученого, который осуществляет выбор и организует исторический материал» [Арон, 2000, с. 197]. В то же время он считает, что Дильтей потерпел поражение в обосновании позитивного исследования истории, поскольку исходным данным в истории считал «психологическое единство жизни». Арон отверг психологизм Дильтея, сохраняя вместе с тем его мысль о том, что для исчерпывающего объяснения какого-либо фрагмента жизни нужно понять весь процесс его становления, как если бы он был завершен: «Универсальная история – это биография, можно сказать, автобиография человечества: как и смысл всякого существования, смысл существования человечества может быть исчерпан только в том случае, если это приключение будет завершено» [Арон, 2000, с. 59].

Действия участника событий могут быть поняты историком, если он документально восстановит объективную ситуацию прошлого. Но в своем понимании прошлого историк ограничен собственной эпохой, ее ценностями и просто предрассудками. Это одна из причин того, что понимание историка имеет вероятностный характер. Отчасти это обуславливает идею Арона о множественности смыслов истории, ее многозначности: «историческая действительность, будучи действительностью человеческой, многозначна и неисчерпаема» [Арон, 2000, с. 137–138].

Сильное влияние оказали на Арона размышления М. Вебера о сущности истории. М. Вебер так же понимал ангажированность историка настоящим, как и В. Дильтей, но если выбор историка, а именно отбор им фактов, продиктован ценностями настоящего, то связи между фактами он устанавливает на основе принципа детерминизма: «Вебер оставляет место субъективности и объективности, воле историка и необходимости вещей» [Арон, 2000, с. 149]. Наряду с принципом детерминизма Арон воспринял у Вебера также понятие «идеальных типов», фиксирующих характерные черты изучаемого явления. Поясняя характер указанного понятия, Арон пишет: «Фактически мы стилизуем, мы сохраняем только то, что нам кажется характерной чертой. Идеальный тип создается не путем обобщения, а путем утопической рационализации. Мы заменяем мыслимым сверхчувственным изображением противоречия и бессвязность реальности» [Арон, 2000, с. 157]. Сопоставляя в своих поздних работах западный капитализм и советский социализм, Арон опирался при этом на сформулированный Вебером идеальный тип западного капитализма как специфический «исторический индивид», которого нельзя определить путем подведения под некое общее понятие. «Чтобы понимать историю западного капитализма, мы определяем его, противопоставляя другим экономическим системам, как это делает сам Вебер» [Арон, 2000, с. 158].

Что же предлагает сам Арон? Во-первых, в русле воспринятого им у М. Вебера метода понимания он пытается представить познание исторического процесса как сугубо рациональное конструирование его единства, подобно тому, как это происходит с живым опытом индивида. Так как наблюдатель, даже в случае познания самого себя, не в состоянии отразить целиком живой опыт, то он рационализирует его, разбивая его на элементы и устанавливая тем самым единство этого живого опыта, однако это «рациональное», «сконструированное» единство, а не живой опыт как таковой.

Следствием этого является релятивизм. Может существовать множество рациональных реконструкций живого опыта индивида или коллектива, и различия между ними будут определяться точкой зрения того или иного наблюдателя. Таким образом, понимание представляет собой творческое обновление реалий прошлого последующими поколениями: «Каждая эпоха выбирает себе прошлое, черпая в коллективной сокровищнице, каждое новое существование изменяет последнее, давая ему другое будущее и придавая ему другое значение» [Aron, 1968, p. 74]. В этом контексте Арон делает вывод о «растворении объекта» исторического понимания. Правда, впоследствии он откажется от этой мысли, утверждая, что подобная «плюралистичность понимания не равнозначна релятивизму» [Арон, 2002, с. 137]. «Я, когда писал “Введение в философию истории”, осознавал, что хотя смысл событий меняется по мере того, как развертываются его последствия, однако разграничение между событием и его последствиями представлялось мне возможным. Вместо слов прошлое становится иным я бы сказал: прошлое приобретает иной смысл в глазах тех, кто видит его с расстояния» [Арон, 2002, с. 139].

Во-вторых, Арон считает историю детерминированным процессом, в котором можно установить «регулярные» связи между предшествовавшими феноменами и последующими событиями. Причинные связи не имеют характера необходимости, они «вероятностны» и только указывают, что то или иное явление благоприятствует другим, и не более того. Историк строит «ирреальные конструкции», которые помогают раскрыть в прошлом различные возможности, иначе история имела бы характер фатальной предопределенности. Среди причин, определяющих ход истории, Арон выделяет естественные (географическая среда, раса) и социальные (плотность населения, экономика, политика). В трактовке причинности у Арона сказывается сильное влияние М. Вебера, расхождение между ними касается вопроса о связи каузальности и понимания. Для Вебера каузальность должна подтверждать определенное понимание событий, согласно же Арону понимание не всегда требует каузальной проверки, каузальность вступает в силу лишь когда речь идет о подтверждении регулярности связей между историческими фактами.

Причинные связи в истории фрагментарны, они не могут дать картины целого: «Но по мере того, как приближаются к целому, покидают язык и метод каузальности. По ту сторону неполного детерминизма социолог описывает и осознает социальное существование в целом» [Aron, 1968, p. 207]. Пытаясь выявить законы истории, социолог «заменяет вероятностные рассуждения метафизическими декретами» [Aron, 1968, p. 304]. Может ли какая-либо философия истории господствовать над множественностью частичных теорий и перспектив, раскрыть становление общества в целом? Это невозможно, считает Арон, так как история не завершена. Если бы она завершилась, мы бы преодолели «партикулярность перспектив и множественность рассмотрений, определяя конечное значение становления в целом» [Aron, 1968, p. 397]. Вообще предвидение будущего возможно только относительно неких частных фактов, а не будущего как целостности. В реальности каждая тотальность является незавершенным продуктом человечества, «целостное единство эквивалентно цели, помещенной в бесконечность, им обладал бы философ, если бы человек исчерпал свою историю, закончил бы творить себя и творить вообще» [Aron, 1968, p. 340].

Выбор и цель у Арона определяют видение прошлого, и вместе с тем он утверждает, что прошлое определяет человека, что человек есть его история: «Свобода конкретного выбора ограничена природой общности и историческими условиями. Но свобода индивида сохраняется вся целиком, ибо он судит историю, в то же время как он судит в истории» [Aron, 1968, p. 418]. Иначе говоря, свобода человека ограничена его прошлым, тогда как видение прошлого зависит от точки зрения этого человека на будущее и настоящее. Прошлое принадлежит области знания, будущее – воле, оно не наблюдается, а создается.

После ранних работ конца 1930-х гг. Арон возвращается к философии истории в лекциях в Коллеж де Франс в начале 1970-х г. В контексте проблем, поставленных представителями англо-американской аналитической философии, Арон ставит вопрос о том, как соотносятся индивидуальные действия людей и целостность истории. Согласно Ф. Хайеку, социальные целостные образования (государство, рынок, университет) не являются реальностями, подобными индивидам, а выступают в качестве результата деятельности последних, соответственно, поскольку история – это результат деятельности отдельных индивидов, у истории нет всеобщих законов. Арон также считает, что нет всеобщих законов истории, но есть законы в истории, так что ссылка на индивидуальные действия не исключает существования систем, теорий, моделей. Отсюда двойственность объяснений в истории, объяснений через намерения участников событий и через действие на них механизма истории, «с помощью которого участники построили мир, отличный от того мира, который они намеревались строить» [Арон, 2010, с. 174].

К середине 1970-х гг. интерес Арона к философии истории заметно смещается: если раньше его занимало познание прошлого, то теперь в центре его внимания будущее. Особенно это заметно в «Конспекте Гиффордских лекций», помещенных в виде приложения к «Лекциям по философии истории». Интерес к будущему появился у него в связи с разработкой им понятия человеческого действия. Современный человек «открыл свою собственную Прометееву силу: человек является животным, который создает свою среду своим трудом и, изменяя свою среду, изменяется сам. В силу этого современное историческое сознание содержит своего рода примат будущего над прошлым» [Арон, 2010, с. 282].

Прометееву гордость воплощает техника, технический прогресс, с которым связано творчество истории. С одной стороны, это техника, обработка материалов инженером, а с другой – воздействие человека как социального инженера на других людей. «Диалектика между технической обработкой и человеческим действием появляется вместе с научным духом и верным или ложным применением этого духа к изучению общества» [Арон, 2010, с. 294]. К. Маркс хотел быть ученым в исследовании общества, но научный социализм сначала стал идеологией революционных партий, а потом – ортодоксальной основой имперского государства, он был воспринят людьми как «глобальное видение, необходимое для действия, но несовместимое с наукой» [Арон, 2010, с. 291].

Арон сравнивал К. Маркса с Н. Макиавелли – последний тоже руководствовался определенным научным духом и стал жертвой деградации науки, превратившейся в идеологию. Во многом они противоположны: так, Макиавелли не ведает будущего и не думает, что оно сильно отличается от прошлого, Маркс, напротив, больше интересуется будущим, «тайной целого». Однако оба они – стратеги. Макиавелли дает советы государю, как эффективнее добиться цели, даже если это противоречит морали. Маркс как человек действия разрабатывал стратегию организации рабочих и революционного движения. Заданные им абсолютность цели и высшей морали (преданность партии) оправдывает аксиологическую индифферентность в выборе средств и превращает марксиста в макиавеллиста. Макиавеллист современности – это стратег, «который вступает в мир насилия, подозревает из принципа другого в злом умысле и стремится облечь в рациональную форму действие, которое рискует оказаться наиболее бесчеловечным из всех других действий, то есть применить ядерное оружие» [Арон, 2010, с. 297].

Стратегическое управление историей Арон противопоставлял технической манипуляции. Не императивы техники управляют современным миром, а рационализированные стратегии: «Целью является диалог стратегов» [Арон, 2010, с. 309]. Эта игра часто имеет жесткий характер, и политика – это сфера конфликтов, где выигрыш одного является проигрышем другого.

Aron R. Introduction a la philosophie de l’histoire. Paris, 1968.

Aron R. Machiavel et tyrannies modernes. Paris, 1993.

Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Арон Р. Лекции по философии истории: Курс лекций в Коллеж де Франс. М., 2012.

Арон Р. Мемуары: 50 лет размышлений о политике. М., 2002.

Audier S., Baruch M.O., Simon-Nahum P. Raymond Aron, philosophe dans l’histoire. Paris, 2008.

Bronzuoli D. Raymond Aron interprete di Pareto et Machiavelli. Firenze, 2010.

Oppermann M. Raymond Aron und Deutschland. Die Verteidigung der Freiheit und das Problem des Totalitarismus. Ostfidern, 2008.

Stark I. Das invollendete Abenteuer. Geschichte, Gesellschaft und Politik im Werk Raymond Aron. Wuersburg, 1986.

Самарская Е.А. Незавершенность истории как философский принцип. По ранним работам Р. Арона // Философский журнал. 2015. Т. 8. № 3.

Фессар Г. Историческая философия Р. Арона // Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Теория индустриального общества у Р. Арона

В 1950–1960-х гг. Арон прочитал в Сорбонне цикл лекций об индустриальных обществах, исследование которых привело к изменению не только предмета, но и метода его философии истории. История перестала быть для Арона бесформенным скоплением разнообразных фактов, куда порядок и единство привносит сам наблюдатель. Теперь она предстала несвязной множественностью: «Социальная реальность не является ни тотальной, ни бессвязной, и вот почему нельзя утверждать догматически ни универсальной значимости определенной теории социальных типов, ни релятивизма всех теорий» [Aron, 1962, p. 271].

Арон обращается к веберовской концепции «идеальных типов», выделяя два идеальных типа индустриальных обществ: советское и западное, сложившихся при определенном уровне состояния производительных сил, науки, техники. Эти сферы общественной жизни представлялись Арону нейтральными в обоих типах обществ при наличии глубоких различий в формах собственности (с одной стороны, частная, с другой стороны – государственная) и в политической системе (с одной стороны, демократия, с другой – тоталитаризм).

Одно время Арон считал, что оба типа обществ одинаково способны к развитию, то есть к производственному и научно-техническому прогрессу, однако в дальнейшем изменил это мнение. Он стал рассматривать советскую модель просто как вариант перехода от традиционного общества к индустриальному, особой формой модернизации. С конца 1950-х гг. Арон окончательно констатировал победу Запада в соревновании между советской и западной моделями роста, поскольку рассеялись иллюзии, будто в индустриальном развитии можно обходиться без устанавливаемых рынком цен, ссудных процентов и автономии предприятий.

При этом в политической сфере вполне возможно многообразие политических режимов. Опираясь на идею А. де Токвиля о том, что происходящее в процессе развития демократии постепенное стирание различий статуса и положения между индивидами ведет к установлению двух типов обществ – «эгалитарных» (деспотических) и либеральных, Арон относит к первому типу конституционно-плюралистический режим (западная демократия), а ко второму – конституционный режим монополистической партии (СССР).

Конституционно-плюралистические режимы при развитии массового общества в течение первой половины XX в. находились под угрозой, однако традиции парламентаризма позволили им устоять. Кроме того, подобные режимы не мешали принятию социального законодательства, управлению национализированными предприятиями, установлению частично плановой экономики. Все это благоприятствовало «дрейфу экономики к полусоциалистическому режиму» [Aron, 1962, p. 120].

Констатируя тоталитарный характер советского режима (всеобъемлющая власть партии, вездесущность партийной идеологии), Арон, в отличие от Х. Арендт, которая в работе «Происхождение тоталитаризма» подчеркивала сходство советского и нацистского режимов, отмечал не только их сходство, но и различия, коренящиеся в идеологии. Цели коммунистических лидеров были гуманны, они признавали использование силы только для достижения благих целей, у нацистов сами цели носили человеконенавистнический характер (обеспечение победы высшей расы).

На основе своего анализа Арон пришел к выводу о возможности сосуществования различных социально-политических режимов в рамках индустриального общества: «Мне кажется невозможным утверждать заранее, что развитое индустриальное общество обязательно приведет к социально-политическому режиму, подобному западному» [Арон, 1993, с. 263]. Эта идея получила развитие в работе «Разочарование в прогрессе», написанной в период студенческих волнений во Франции.

Индустриализация – это инструмент, который может использовать любое общество. Наука, техника, сам позитивистский проект (производить и потреблять все больше) имеют универсальный характер: «Приоритет будущего над прошлым, роста над стабильностью, культ науки, ответственной за благосостояние людей и силу коллективов, все эти черты собраны в той или иной степени в сознании, которое современные общества имеют о самих себе, в этом смысле все они имеют один и тот же проект» [Aron, 1969, p. 126]. В то же время указанные черты индустриализма часто не соответствуют обычаям, религиозным традициям незападных народов (например, индустриальный труд несовместим с кастовой структурой общества, поскольку несет в себе унификацию, то есть определенное уравнивание людей). Требования, которые индустриальный труд предъявляет людям (умение рационально мыслить, уважать науку, принять в определенной мере равенство людей и т.д.) могут быть реализованы во всех обществах в сфере «рационального и производительного труда» [Aron, 1969, p. 275], а за ее пределами поведение людей может определяться национальной культурой, традициями, верованиями. Именно культура определяет смысл человеческого существования, тогда как производство и зависящее от него потребление не могут быть последней целью людей, это лишь инструмент обеспечения их материального существования.

Инфраструктура индустриальных обществ – техника, наука, производство – постепенно развиваются, тогда как культура, например, изменяется, но не развивается; к ней, в отличие от технологии, невозможно применить понятие прогресса, невозможно построить иерархию культур. Вне прогресса находятся также сферы экономики и политики: «Политика может быть сведена к малому числу фундаментальных проблем, различные политические режимы могут рассматриваться как различные ответы на одну проблему, от одного режима к другому переходят не как от зла к добру, не как от низшего к высшему, а как от одного решения к другому, из которых каждое имеет и определенные преимущества, и определенные недостатки. Сохранение всех преимуществ, исключение всех недостатков – не более чем идея разума, находящаяся на горизонте истории» [Aron, 1962, p. 86].

К таким фундаментальным проблемам Арон относил: примирение стремления к равенству и неравенства, существующего в обществе; совместимость мудрости управления и проведения в жизнь воли народа; сочетание справедливого общественного устройства и необходимость применения силы (милитаризм).

Aron R. Dix-huit lecons sur la societe industrielle. Paris, 1962.

Aron R. Essai sur les libertes. Paris, 1965.

Aron R. Les desillusions du progres. Paris, 1969.

Aron R. Sociologie des societes industrielles. Paris, 1964.

Aron R. Trois essais sur l'age industrielle. Paris, 1966.

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993.

Критика французских левых у Р. Арона

В ряде работ середины 1950-х гг. Арон выступил с критикой взглядов левых интеллектуалов. В книге «Опиум интеллектуалов» (1955), вызвавшей многочисленные отклики, он попытался разоблачить влиятельные мифы «левых сил»: миф о революции и пролетариате, миф об СССР как социалистическом государстве, миф о «европейских левых».

Так, Арон доказывал, что революции в России и Китае не были социалистическими, они совершились в относительно отсталых странах, в которых не было постулируемого К. Марксом противоречия между устаревшими капиталистическими производственными отношениями и нарождавшимися производительными силами. Соответственно, эти революции привели к господству партийного аппарата, реализующего программы индустриализации в рамках того же пути, который прошли развитые капиталистические страны.

В свою очередь, левые интеллектуалы на Западе не являются более марксистами, скорее, их можно назвать сталинистами. Осуждая частную собственность, они верят в скорый закат рыночной экономики и выступают за плановую экономику, а насколько их взгляды соответствуют реальности, их не интересует. Они в них верят, как верят в прогресс.

Одновременно Р. Арон выдвинул тезис о «конце идеологий» на Западе при сохранении диалога между Западом и социалистическими странами. Смягчение идеологических споров на Западе было обусловлено «компромиссом», осуществленным после окончания Второй мировой войны через синтез ценностей либерализма, демократии и социализма: государство вмешивается в экономику, но личные свободы сохранены, элементы планирования не противостоят парламентским институтам.

В 1956 г. Арон опубликовал в журнале «Прёв» статьи «Приключения и злоключения диалектики» и «Фанатизм, осмотрительность и вера» с критикой экзистенциалистов, желавших быть «попутчиками» коммунистов.

Первая статья посвящена критике взглядов М. Мерло-Понти, представленных им в книге «Гуманизм и террор». Р. Арон писал, что марксизм и экзистенциализм несовместимы, так как марксизм претендовал на статус научной теории, а экзистенциализм лишал его этих притязаний. М. Мерло-Понти отвергал материалистическую диалектику производительных сил и производственных отношений в пользу диалектики отчуждения, которая была изложена в ранних трудах Маркса, главным образом в «Экономическо-философских рукописях 1844 г.», и которой также отдавал предпочтение Ж.-П. Сартр. Но отход экзистенциалистов от материализма Маркса таил в себе «опасность прийти к простой интерсубъективности, описанной феноменологией» [Арон, 1993, с. 96], что и случилось с М. Мерло-Понти.

В статье «Фанатизм, осмотрительность и вера» Арон отвечает на нацеленную против «Опиума интеллектуалов» критику. Говоря о том, что все революции, совершенные марксистскими партиями и группами, произошли в странах, где капитализм не получил достаточного развития, Арон замечает: «Явно неверно, что человечество ставит пред собой только те задачи, которые оно в состоянии решить; неверно, что производственные отношения соответствуют развитию производительных сил; неверно, что формы собственности соответствуют состоянию производительных сил; неверно, что экономическое движение самостоятельно и подчиняется собственному детерминизму» [Арон, 1993, с. 143]. Когда Ленин взял власть, он показал, что формы государства могут как выражать, так и определять собой экономические отношения.

Арон упрекает сторонников левых взглядов в том, что они, считая себя наследниками просветителей, жертвуют их лучшим достоянием – «уважением к разуму и либерализмом» [Арон, 1993, с. 146]. Жертвуют неоправданно, поскольку развитие экономики в западных странах не требует ликвидации парламента, партий или свободы слова. Каково бы ни было положение Франции в тот период, самое главное «состоит не в том, чтобы обеспечить умножение ресурсов, а в том, чтобы не допустить сползания к тирании общества масс» [Арон, 1993, с. 147].

В «Трех очерках об индустриальном обществе» (1965) Арон вернулся к идее «конца идеологий», поясняя, что в «Опиуме интеллектуалов» он имел в виду идеологии как глобальные системы интерпретации, время которых прошло, и его критика была необходимой реакцией на «экзистенциалистски-гегельяно-марксистский бред». Теперь он отделяет от всего этого идеологию, понятую как ценностная позиция, и признает определенную пользу такой идеологии как необходимой компенсации рациональности индустриального общества.

В 1960-е гг. Арон продолжил критику французских левых. В работе «От одного святого семейства к другому» он отметил сходство французских «псевдомарксистов» с осмеянными Марксом младогегельянцами, которые заменяли «умствованиями» реальное изучение фактов. К представителям нового «святого семейства» Арон отнес прежде всего Ж.-П. Сартра и его сторонников, а также Л. Альтюссера. Сартр, никогда не состоявший в коммунистической партии, по мнению Арона, был типичным «попутчиком», который хотел сохранять близость к партии, но не принимал сталинистскую версию марксизма. Исходным пунктом его исторической диалектики в «Критике диалектического разума» служит индивидуальное сознание, praxis, которое объективируется в плодах своего труда и тем самым отчуждается, обнаруживая себя в качестве Другого в мире объективности. Стремясь вырваться из порабощения, индивиды объединяются в группы и, в движении к свободе, преодолевают отчужденный мир. Но далее все начинается сначала: «отчуждение в практико-инертное, освобождение посредством деятельности группы, фатальность организаций, затем институтов и новое обращение в практико-инертное» есть не что иное, как «новая версия мифа о Сизифе» [Aron, 1969, p. 21–22]. Арон отмечает, что единственный выход из такого круговращения связан с понятием «редкости», которое Сартр обещал ввести во втором томе «Критики диалектического разума». Однако сама теория Ж.-П. Сартра построена на «Экономическо-философских рукописях 1844 г.» Маркса и отнюдь не предполагает обращения к материалистической диалектике, представленной в более поздних работах Маркса. Отказываясь от этой традиции, Ж.-П. Сартр порывал не только с марксизмом Энгельса, Ленина, Сталина, но и с марксизмом самого Маркса.

Сходство мышления Сартра и Альтюссера Арон усматривал в том, что оба интересуются больше философскими тезисами, нежели историческими реалиями, оба исходят из теории Маркса и не имеют ни малейшего представления о политической экономии. При этом различие их заключается в том, что Сартр опирается на «Экономическо-философские рукописи 1844 г.», тогда как Альтюссер на «Капитал»; первый оперирует понятиями практики, отчуждения, гуманизма, истории, тогда как второй отрицает гуманизм и историзм. В теории Сартра целостность истории заключена в будущем, в коммунизме, который олицетворяет истину истории. У Альтюссера диахрония истории уступает место синхронии, а истину воплощает социальная формация как «структурное целое, органическое единство». При отсутствии конкретного исследования элементов и их взаимосвязи в различных способах производства структурализм Альтюссера «остается пустым проектом, бессодержательным, необоснованным» [Aron, 1969, p. 237].

В работе «Бесподобная революция», посвященной майским событиям 1968 г., Арон писал, что студенты выступили против «системы», но когда возбуждение схлынуло, стало ясно, что «система» необходима и она требует «технобюрократической иерархии. Можно изменить стиль этой иерархии, но ни одна революция ее не уничтожит» [Арон, 2007, с. 848]. Перечислив недостатки власти де Голля, Арон делает вывод, что французы в конечном счете все же предпочли голлизм «пустоте», которую несла в себе революция 1968 г., означавшая конфликт поколений: юные отпрыски буржуазии протестовали против общества потребления, плодами которого хотят воспользоваться большинство рабочих и мелких буржуа.

Aron R. D’une sainte famille a l’autre. Paris, 1969.

Aron R. L’opium des intellectuels. Paris, 1955.

Арон Р. История XX века. М., 2007.

Арон Р. Мнимый марксизм. М., 1993.

Социология международных отношений

Ряд фундаментальных работ Арон посвятил вопросам развития международных отношений: «Мир и война между народами», «Имперская республика» (о росте влияния США в мире). В них он попытался выстроить многофакторную модель, учитывающую как динамику силы государств, так и действия государственных деятелей, а также мотивы, которыми они руководствуются.

Эту особую концепцию можно назвать социологией международных отношений. Вследствие такого подхода Арона нельзя отнести ни к лагерю реалистов, настаивающих на преобладании в международных отношениях «национального интереса», понятого как производная от силы государства, ни к лагерю «идеалистов», уверенных в том, что динамика взаимоотношений между государствами определяется, кроме прочего, моральными качествами их лидеров.

Прежде всего, Арон отказывается от попыток отделить внешнюю политику государства от его внутренней политики, поскольку «наука о международных отношениях не может, так же как история дипломатии, не признавать множественные связи между тем, что происходит на международной арене, и тем, что происходит на национальной арене» [Арон, 2000, с. 56]. Одновременно он отмечает существенную разницу между этими видами политики: если для внутренней политики определяющим является веберовский постулат о монополии одного субъекта (государства) на применение силы, то для внешней политики аксиомой выступает наличие множества центров вооруженных сил как самостоятельных образований.

Столкновение таких отдельных образований и формирует ядро международных отношений, внутри которых действуют два символических персонажа – фигуры посла и солдата. Они действуют как представители своих общностей: «…посол при исполнении своих функций является политической единицей, от имени которой он выступает; солдат на полях сражений является политической единицей, от имени которой он несет смерть себе подобным» [Арон, 2000, с. 55]. Эти две фигуры символизируют всю систему международных отношений, которая находит свое выражение в дипломатии и войне и, в отличие от других социальных систем, развивается «в тени войны». Следствием этого становится взаимное признание государствами своего права на законное применение насилия в отношении других субъектов международных отношений при защите собственных «национальных интересов». В данном случае размышления Арона укладываются в рамки реалистической парадигмы.

Вместе с тем Арон формулирует концепцию дипломатическо-стратегического поведения как способа выживания государства в условиях постоянного риска развязывания военных действий. Подобная угроза требует от политиков постоянного расчета имеющихся в их наличии средств для достижения доминирования над противником в целях недопущения военных действий (или достижения баланса сил, если доминирования добиться не удается). В условиях подобной неопределенности дипломатическо-стратегическое поведение никогда не будет рационально определено, в силу чего невозможно создать рациональную всеобщую теорию международных отношений.

В основе межгосударственных отношений лежит понятие могущества, которое Арон понимал как способность одного политического объединения навязать свою волю другим подобным объединениям. С этим понятием соотносится понятие силы. Если могущество – это результат деятельности, то сила – это орудия, которые использует человек, или вооруженные силы государства. Сила может иметь как потенциальный, так и реальный характер. Под потенциальной силой понимается «комплекс материальных, людских, моральных ресурсов, которыми на бумаге владеет каждое объединение» [Арон, 2000, с. 98]. Реальная сила – это исключительно те ресурсы, которые может привлечь политическое объединение для достижения своих целей в мирное или военное время.

Из различия могущества и силы проистекает и различие политики могущества и политики силы. Последняя для установления своего влияния предполагает использование исключительно вооруженных сил. Подобный тип политики в конечном счете не может быть успешным, так как наличие в международных отношениях большого количества центров приведет в итоге к падению государства, полагающегося исключительно на свои вооруженные силы.

Политика могущества, наоборот, может обеспечить долгосрочный успех государства. Ведь могущество – это всегда расчет возможного использования имеющихся сил в определенных обстоятельствах и с определенными целями. Как и оценка силы, оценка могущества является приблизительной и в значительной степени зависит от исторической ситуации. Тем не менее, возможно выделить основополагающие элементы могущества любого государства – это пространство, имеющиеся в наличии ресурсы и знания, способность к коллективным действиям.

Оценка и сопоставление имеющихся элементов могущества с аналогичными элементами, имеющимися у других участников международных отношений, определяет цели внешней политики. Последние могут иметь как вечный характер, так и исторический. К вечным целям Арон относит стремление увеличить могущество государства, получить более свободный доступ к его элементам (подобное стремление может быть завуалировано и представляться как стремление к славе или безопасности). Исторические цели – это конкретные цели государства в данный период его истории, они определяются технико-технологическим состоянием военного дела и производства, историческими идеями и обычаями.

Совокупность политических сообществ, которые поддерживают между собой регулярные взаимоотношения, предполагающие возможность участия этих сообществ во всеобщей войне или ее инициирования, формирует международную систему. При этом количество участников международной системы невелико: «В общепланетарной системе 1950 г. было две сверхдержавы и не больше пяти или шести великих держав – действительных или потенциальных. <…> Структура международных систем всегда олигополистична, то есть в ней господствуют и ее определяют немногие» [Арон, 2000, с. 147].

Международные системы могут носить как многополюсный, так и двухполюсный характер. Многополюсные системы складываются тогда, когда ресурсы множества государств неравны, но не создают естественного диспаритета, в результате которого одно из государств может получить преимущество над всеми остальными. Эти системы крайне неустойчивы, но в отличие от состояния анархии они строятся на компромиссе между естественным состоянием войны всех против всех и господством закона. Компромисс находит свое выражение в признании государствами друг за другом права на существование. Иными словами, войны в такой системе идут до тех пор, пока сильнейшее государство оставалось в ней сильнейшим. В тот момент, когда оно переставало быть таковым, война прекращалась. Подобная система была характерна для греческих городов-государств и Европы начала XX столетия. Ее неустойчивость определяется отсутствием явного лидера, и при начале всеобщей войны многополюсная система эволюционирует в двухполюсную.

Двухполюсная система отличается наличием двух политических сообществ, чья мощь превосходит совокупную силу других участников международной системы. На вершине иерархии такой системы стоят два лидера коалиций; ниже – государства, обязанные участвовать в коалициях или содействовать им; еще ниже – неприсоединившиеся государства, желающие оставаться вне конфликтов. Лидеры коалиций должны, во-первых, не допускать роста влияния своего соперника и подчиненной ему коалиции, а во-вторых, следить за сплоченностью своей коалиции. Подобная система сложилась по итогам Второй мировой войны.

Арон Р. История XX века. М., 2007.

Арон Р. Мир и война между народами. М., 2000.

Malis Ch. Raymond Aron et le debat strategique. 1930–1963. Paris, 2005.

Андерсон П. Перипетии гегемонии. М., 2018.

Влияние Р. Арона на последующую традицию

Разработанная Ароном социально-философская концепция оказала значительное влияние на развитие всей последующей социальной философии и политологии. В частности, именно Арон, совместно с Ф. Фюре, открыл миру А. де Токвиля, ставшего одной из икон либерального мировоззрения наряду с Дж. Локком, Дж. Ст. Миллем и А. Смитом.

Среди представителей европейской и американской социологической и политологической мысли влияние Арона испытали А. Безансон, П. Бирнбаум, Р. Будон, П. Бурдье, Ж. Фройнд, А. Глюксманн, П. Хасснер, Ст. Хоффманн, Г. Киссинджер, З. Бжезинский, П. Манент, А. Палле, К. Папайоанну, Ж.-Ж. Саломон, А. Турен. Своим идейным вдохновителем его считают не только либералы, но также консерваторы и представители левого политического спектра. Американский государственный деятель Киссинджер признавал: «Никто не оказал на меня такого большого интеллектуального влияния, как Арон. Он был моим профессором в последний период моей университетской учебы. Он был блестящим критиком, когда я занимал официальные посты. Его позитивные отзывы поощряли меня, а критические замечания сдерживали меня… Арон был одним из крупнейших интеллектуалов нашей эпохи» [Полякова, 2016, с. 51].

Cuin H.-Ch., Gresle F. Histoire de la sociologie. Vol. 2. Paris, 1992.

Guillaume M. L'etat des sciences sociales en France. Paris, 1986.

Полякова Н.В. Раймон Арон: интеллектуал в политике и политика интеллектуала // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Политология. Международные отношения. 2016. Вып. 3. С. 45–53.

Список трудов Р. Арона

Р. Арон – автор нескольких тысяч журнальных статей, нескольких сотен научных статей и около сорока книг. Среди наиболее известных его работ следует отметить:

La Sociologie allemande contemporaine. Paris: Alcan, 1935.

Introduction à la philosophie de l'histoire. Essai sur les limites de l’objectivité historique. Paris: Gallimard, 1938.

Essai sur la théorie de l’histoire dans l'Allemagne contemporaine. La philosophie critique de l’histoire. Paris: Vrin, 1938.

L’Homme contre les tyrans. New York: Editions de la Maison française, 1944.

De l’armistice à l’insurrection nationale. Paris: Gallimard, 1945.

L’Âge des empires et l’Avenir de la France. Paris: Défense de la France, 1945.

Le Grand Schisme. Paris: Gallimard, 1948.

Les Guerres en Chaîne. Paris: Gallimard, 1951.

The Century of Total War, London: Derek Verschayle, 1954.

L’Opium des intellectuels. Paris: Calmann-Lévy, 1955.

Polémiques. Paris: Gallimard, 1955.

La Tragédie algérienne. Paris: Plon, 1957.

Espoir et peur du siècle. Essais non partisans. Paris: Calmann-Lévy, 1957.

L’Algérie et la République. Paris: Plon, 1958.

La Société industrielle et la Guerre, suivi d'un Tableau de la diplomatie mondiale en 1958. Paris: Plon, 1959.

Immuable et changeante. De la IVe à la Ve République. Paris: Calmann-Lévy, 1959.

Introduction. Classes et conflits de classes dans la société industrielle (Ralph Dahrendorf). Paris: Mouton Éditeur, 1959.

Dimensions de la conscience historique. Paris: Plon, 1961.

Paix et guerre entre les nations. Paris: Calmann-Lévy, 1962.

Le Grand Débat. Initiation à la stratégie atomique. Paris: Calmann-Lévy, 1963.

Dix-huit leçons sur la société industrielle. Paris: Gallimard, 1963.

La Lutte des classes. Paris: Gallimard, 1964.

Essai sur les libertés. Paris: Calmann-Lévy, 1965.

Démocratie et totalitarisme. Paris: Gallimard, 1965.

Trois essais sur l’âge industriel. Paris: Plon, 1966.

Les Étapes de la pensée sociologique. Paris: Gallimard, 1967.

De Gaulle, Israël et les Juifs. Paris: Plon, 1968.

La Révolution introuvable. Réflexions sur les événements de mai. Paris: Fayard, 1968.

Les Désillusions du progrès. Paris: Calmann-Lévy, 1969.

D’une sainte famille à l’autre. Essai sur le marxisme imaginaire. Paris: Gallimard, 1969.

De la condition historique du sociologue. Paris: Gallimard, 1971.

Études politiques. Paris: Gallimard, 1972.

République impériale. Les États-unis dans le monde (1945–1972). Paris: Calmann-Lévy, 1973.

Histoire et dialectique de la violence. Paris: Gallimard, 1973.

Penser la guerre, Clausewitz. Paris: Gallimard, 1976.

Plaidoyer pour l’Europe décadente. Paris: Laffont, 1977.

Mémoires. Paris: Julliard, 1983.

 

Aron R. Dix-huit lecons sur la societe industrielle. Paris, 1962.

Aron R. D’une sainte famille a l’autre. Paris, 1969.

Aron R. Essai sur les libertes. Paris, 1965.

Aron R. Introduction a la philosophie de l’histoire. Paris, 1968.

Aron R. Les desillusions du progres. Paris, 1969.

Aron R. L’opium des intellectuels. Paris, 1955.

Aron R. Machiavel et tyrannies modernes. Paris, 1993.

Aron R. Sociologie des societes industrielles. Paris, 1964.

Aron R. Trois essais sur l'age industrielle. Paris, 1966.

Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993.

Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Арон Р. История XX века. М., 2007.

Арон Р. Лекции по философии истории: Курс лекций в Коллеж де Франс. М., 2012.

Арон Р. Мемуары: 50 лет размышлений о политике. М., 2002.

Арон Р. Мир и война между народами. М., 2000.

Арон Р. Мнимый марксизм. М., 1993.

Audier S., Baruch M.O., Simon-Nahum P. Raymond Aron, philosophe dans l’histoire. Paris, 2008.

Baverez N.R. Aron. Lion, 1986.

Bronzuoli D. Raymond Aron interprete di Pareto et Machiavelli. Firenze, 2010.

Chaton G. Introduction a Raymond Aron. Paris, 2017.

Cuin H.-Ch., Gresle F. Histoire de la sociologie. Vol. 2. Paris, 1992.

Draus F. Raymond Aron et politique // Revue francaise de science politique. 1986. Vol. 34. No. 6.

Guillaume M. L'etat des sciences sociales en France. Paris, 1986.

Mahoney D. Le liberalisme de Raymond Aron. Introduction critique. Paris, 1998.

Malis Ch. Raymond Aron et le debat strategique. 1930–1963. Paris, 2005.

Oppermann M. Raymond Aron und Deutschland. Die Verteidigung der Freiheit und das Problem des Totalitarismus. Ostfidern, 2008.

Pour Raymond Aron. Revue europeenne des sciences sociales. 1984. T. XXII. No. 66.

Stark I. Das invollendete Abenteuer. Geschichte, Gesellschaft und Politik im Werk Raymond Aron. Wuersburg, 1986.

Андерсон П. Перипетии гегемонии. М., 2018.

Гобозов И.А. Р. Арон – мыслитель ХХ века // Арон Р. Измерения исторического сознания. М., 2010.

Гуревич П.С. Предисловие // Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.

Мезюр С.Р. Арон и исторический разум // Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Полякова Н.В. Раймон Арон: интеллектуал в политике и политика интеллектуала // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Политология. Международные отношения. 2016. Вып. 3. С. 45–53.

Самарская Е.А. Незавершенность истории как философский принцип. По ранним работам Р. Арона // Философский журнал. 2015. Т. 8. № 3.

Самарская Е.А. Реймон Арон // Западная философия ХХ – начала ХХI вв. М.; СПб., 2016.

Фессар Г. Историческая философия Р. Арона // Арон Р. Избранное. Введение в философию истории. М.; СПб., 2000.

Самарская Е.А.