Посидоний

Electronic philosophical encyclopedia article
share the uri

Жизнь и сочинения Посидония

Посидоний из Апамеи (Ποσειδώνιος ᾿Απαμεύς, 2-я пол. II в. – не ранее 51 до н.э.) – крупнейший представитель Средней Стои и наиболее разносторонний представитель стоицизма наряду с Хрисиппом.

Биография. Согласно большинству источников, Посидоний происходил из сирийской Апамеи (Страбон XIV 2, 13; Афиней VI 252 E; Лукиан. Долгожители 20; Суда, под словом Ποσειδώνιος). Сообщение словаря Суда, согласно которому Посидоний мог быть и уроженцем Родоса, – ошибка, связанная, видимо, с некоторыми обстоятельствами жизни Посидония (см. ниже). Скорее всего, он не был сирийцем: первыми поселенцами Апамеи Страбон (XVI 2,10) называет македонян из войска Александра Македонского. Точные годы жизни установить невозможно. Если допустить, что он прожил 84 года (Лукиан. Долгожители 20), и если верно сообщение словаря Суда, что он посещал Рим в консульство Марка Марцелла, т.е. в 51 г. до н.э, то год смерти – не ранее 51 г. до н.э., а год рождения, предположительно, 135 до н.э.

Посидоний учился у Панэтия (Цицерон. Об обязанностях III 8; О прорицании I 6), который возглавил стоическую школу после смерти Антипатра. Когда Посидоний приехал в Афины, не известно; если принять приведенную выше хронологию, то учеба могла приходиться лишь на самые последние годы жизни Панэтия, который умер (или отошел от руководства школой) ок. 110 г. до н.э. Учеба у Антипатра ([Гален]. История философии 3) невозможна по хронологическим обстоятельствам: в год смерти Антипатра (предположительно, 129 г. до н.э.) Посидоний, по всей вероятности, был еще слишком мал. Вопреки ошибочному утверждению словаря Суда, преемником Панэтия во главе афинской стоической школы Посидоний не стал, – видимо, по причине молодости. Он обосновался на Родосе, родине своего наставника Панэтия (скорее всего, в ближайшие годы после смерти последнего), получил местное гражданство и впоследствии открыл свою школу (Страбон XIV 2,13). Выбор Родоса мог объясняться тем, что это государство было пока еще независимым, достаточно богатым (Страбон XIV 2,5) и, видимо, охотно принимало способных иностранцев.

Одно время Посидоний много путешествовал, вероятнее всего – в начале или в середине 90-х годов. В пользу этого предположения есть следующие доводы. К началу 90-х годов Посидоний достиг зрелого возраста, и круг его научных интересов должен был окончательно сформироваться. Ему, несомненно, потребовалось время, чтобы после отъезда из Афин устроиться на Родосе, собрать необходимые средства и получить разрешение римских властей, без которого посещение многих районов становилось проблематичным или просто опасным. Менее вероятно, что всего этого он смог бы добиться уже в конце 100-х годов. С другой стороны, в 80-х годах он, видимо, уже открыл собственную школу, длительные отлучки позволить себе не мог и, скорее всего, почти не покидал Родос (за исключением деловых поездок в Рим), а лишь принимал у себя визитеров. Несомненно, что он посетил Испанию, Италию (с прилегающими островами) и южную Галлию (Страбон III 2,9; 4,17; 5,9; 9,10; IV 4,5). Но вряд ли на основании намеков Страбона (II 4,2) и Прискиана (Ответы на вопросы Хосрова, VI p. 72 Bywater) можно заключать, что Посидоний побывал в Германии и тем более в Британии: в те годы области на левом берегу Рейна еще недостаточно контролировались римлянами, а в Британии римлян пока вообще не было. К тому же, больше всего Посидония, вероятно, интересовала Испания – крайний запад Европы, изобиловавший мало изученными природными явлениями. Продолжительность и точный маршрут поездок неизвестны. Однако сообщения Страбона (III 2,5; XVII 3,4) позволяют предположить, что именно в Испанию Посидоний поначалу и направился, оттуда отплыл в Италию (где посетил, в частности, Лигурию, окрестности Неаполя и, возможно, Сицилию), а уже из Италии выезжал в близлежащие районы. Весьма вероятно, что он посетил Северную Африку, Сирию и район Мертвого моря, а также путешествовал по Греции.

На Родосе Посидоний получил звание притана (Страбон VII 5, 8). Притан – высшее должностное лицо во многих городах Ионии и на островах; его полномочия Аристотель ставил в один ряд с полномочиями архонтов и царей (Политика V 4,5, 1305а16 сл.; VI 5,11, 1322b29). По всей видимости, Посидоний стал пританом до того, как поехал в Рим в качестве посла в 87/86 г. (Плутарх. Марий 45), поскольку такую важную миссию можно было доверить только заслуженному и влиятельному человеку. В 80-х годах Родос оказался втянутым в орбиту войны с Митридатом, и Посидоний, вероятно, выполнял политическое поручение родосцев, желавших уточнить крайне важные для Родоса союзнические отношения с Римом.

Тем временем школа Посидония приобрела популярность у римлян. Цицерон, возможно, познакомился с Посидонием в Риме еще в 87/86 г. В 78/77 г. он посещал и слушал его на Родосе (Плутарх. Цицерон 4, 4), возможно, не один раз и еще в другие годы. Посидония Цицерон называл своим наставником и другом (О судьбе 5; О природе богов I 123; II 88; О пределах блага и зла I 2,6; Тускуланские беседы II 61) и состоял с ним в переписке (Письма к Аттику II 1,2).

Вероятно, через Цицерона с Посидонием познакомился Помпей, дважды (в 66 г. и 62 г.) посещавший его (Цицерон. Тускуланские беседы II 61; Страбон XI 1,6; Плиний. Естественная история VII 112; Плутарх. Помпей 42, 5). Все вышеупомянутые источники свидетельствуют о крайне почтительном отношении Помпея к Посидонию; возможно, что Посидоний написал специальное сочинение о Помпее (Страбон XI 1, 6). К посещению в 62 г. относится следующий рассказ Цицерона (Тускуланские беседы II 61): «Когда на обратном пути из Сирии Помпей заехал на Родос и захотел послушать Посидония, он узнал, что тот тяжко занедужил и у него сильно болят суставы. Помпей все же решил повидать знаменитейшего философа, навестил его, приветствовал со всем почтением и выразил чрезвычайное сожаление в связи с тем, что не может его послушать. На это Посидоний ответил: “Ну, ты-то можешь. Я не допущу, чтобы из-за моей телесной боли столь великий муж пришел ко мне напрасно”. И Помпей рассказывал, как Посидоний, продолжая лежать, вдумчиво и пространно рассуждал о том, что нет иного блага, кроме нравственно-достойного, а когда наступали вспышки боли, вновь и вновь повторял: “Пустое, боль, пустое! Как ты ни тягостна, я никогда не признаю, что ты – зло”».

С Посидонием, возможно, поддерживал отношения ученик Панэтия Квинт Элий Туберон или друг Цицерона Луций Элий Туберон ([Плутарх] О благородстве 18).

Точный год и причина смерти Посидония неизвестны.

Сочинения. Сочинения Посидония сохранились только во фрагментах, причем бóльшая часть текстов этого корпуса не может быть с уверенностью отнесена к определенным сочинениям; время написания сочинений уточнить невозможно. По названиям известны 29 аутентичных и 6 сомнительных; не во всех случаях ясно, относится ли название к самостоятельному сочинению или является вариантом. Основные источники – Цицерон, Страбон, Сенека, Плутарх, Гален, Афиней, Диоген Лаэртий, Стобей. Внутри разделов в основном сохранен порядок перечисления, принятый в издании Эдельштайна – Кидда (см. ниже); точное количество книг в большинстве случаев неизвестно; вопросительным знаком (?) отмечены предположительные названия.

1) Логика и методология: «О критерии» (Περὶ κριτηρίου); «Об общем исследовании против Гермагора» (Πρὸς ῾Ερμαγόραν περὶ τῆς καθόλου ζητήσεως); чтение этого, видимо, небольшого трактата слушал в 62 г. Помпей (Плутарх. Помпей 42, 5), «Введение о словесном выражении» (Περὶ λέξεως εἰσαγωγή); «О союзах» (Περὶ συνδέσμων).

2) Физика: «Физическое учение» (Φυσικὸς λόγος), 8 кн.; «О мире» (Περὶ κόσμου); «О пустоте» (Περὶ κενοῦ); «Основы метеорологики» (Μετεωρολογικὴ στοιχείωσις); «О небесных явлениях» (Περὶ μετεώρων), 7 кн.; «Метеорологика» (Μετεωρολογικά) (?); «О величине солнца» (Περὶ μεγέθους ἡλίου) (?); «О богах» (Περὶ θεῶν), 5 кн.; «О героях и демонах» (Περὶ ἡρώων καὶ δαιμόνων); «О судьбе» (Περὶ εἱμαρμένης); «О прорицании» (Περὶ μαντικῆς), 5 кн.; «О душе» (Περὶ ψυχῆς), 3 кн.

3) Этика: «Назидания» (Προτρεπτικοί), 3 кн.; «Этическое рассуждение» (Ηθικὸς λόγος); «О страстях» (Περὶ παθῶν); «О гневе» (Περὶ ὀργῆς); «О добродетелях» (Περὶ τῶν ἀρετῶν) (?); «О надлежащем» (Περὶ καθήκοντος).

4) Науки, история и прочее: «Против Зенона Сидонского» (Πρὸς Ζήνωνα τὸν Σιδώνιον) (?); «Сравнение мнений Арата и Гомера о математике» (Περὶ συγκρίσεως Ἀράτου καὶ Ὁμήρου περὶ τῶν μαθηματικῶν) (?); «Об океане» (Περὶ ὠκεανοῦ); «Перипл» (Περίπλους); «История» (῾Ιστορίαι), 49 кн.; «История Помпея» (Περὶ Πομπηίου ἱστορία) (?); «Тактика» (Τέχνη τακτική); Письма.

5) Сомнительные: «О птицегадании», «Письмо к Туберону», «История Марцелла» и комментарии на платоновские «Тимей», «Федр» и «Парменид».

При большом объеме написанного Посидоний заботился о яркости слога, но порой чувство меры изменяло ему. «Посидоний, хваля изобильность и достоинства этих рудников, не может удержаться от своей обычной риторики и с воодушевлением верит самым преувеличенным рассказам... В таких вот цветистых выражениях рассказал он об этом, словно сам из рудника добывал свою пространную речь» (Страбон III 2,9). «Трудно поверить, Луцилий, как легко сладость красноречия уводит от истины даже великих людей. Вот Посидоний... Сначала он хочет описать... Затем он переходит к земледельцам и не менее красноречиво описывает» (Сенека. Письма к Луцилию 90, 20‒21).

Применительно к корпусу Посидония остро стоит проблема отбора текстов; в зависимости от него заметно меняются многие нюансы учения. Начавший работу над первым современным собранием текстов Посидония Л. Эдельштайн и завершивший ее И. Кидд считали необходимым ограничиться лишь несомненными фрагментами – текстами, в которых содержатся цитаты из Посидония или пересказы его мнений с указанием имени. Всего в собрании Эдельштайна – Кидда [Edelstein, Kidd 1972] 115 свидетельств (за счет повторения номеров с буквами a, b, c и т.д. – 126 текстов) и 293 фрагмента (соответственно, 311 текстов, включая сомнительные), причем свидетельства и фрагменты частично дублируют друг друга. Данная статья ориентируется на это собрание. Затем вышло собрание В. Тайлера [Theiler 1982], включающее значительное число текстов, в которых имя Посидония отсутствует, но которые, по мнению В. Тайлера, могли бы относиться к Посидонию. Данный подход, дающий картину существенно более богатую, но и настолько же менее надежную, В. Тайлер считает главным и принципиальным отличием от методики Эдельштайна –Кидда. Всего он помещает 38 свидетельств (учитывая номера с буквами – 53 текста) и 471 фрагмент (соответственно, 582 текста, включая сомнительные и неподлинные). Самостоятельным предметом исследования учение Посидония стало лишь в XIX в., после появления в 1810 первого собрания фрагментов Посидония.

Проблема Посидония. И современники Посидония, и более поздние античные авторы высоко отзывались о нем, некоторые подчеркивали своеобразие учения Посидония и его близость к аристотелизму и платонизму. «Знаменитейший философ… Величайший из всех стоиков» (Цицерон. Тускуланские беседы II 61; Гортензий фрг. 50 Grilli). «Философ, претендующий, пожалуй, на первое место... Cамый многознающий философ нашего времени» (Страбон II 3,5; XVI 2,10). «Один из тех, кто сделал наибольший вклад в философию» (Сенека. Письма к Луцилию 90, 20). «Посидоний, знаменитый учитель мудрости» (Плиний Старший. Естественная история VII 112). «Посидоний, обладавший самым научным складом ума ( ἐπιστημονικώτατος) среди всех стоиков, поскольку он много упражнялся в геометрии» (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона VIII 1 p. 482,33 De Lacy). «Посидоний, разойдясь с ними обоими [Хрисиппом и Зеноном], превозносит учение Платона и присоединяется к нему» (там же, V 1 p. 292,20). «[Посидоний] старается приблизить к платоникам не только себя, но и Зенона Китийского тоже» (там же, IV 4 p. 258,23). «По крайней мере, так считал Посидоний, который отошел от Хрисиппа и в основном следовал Аристотелю и Платону. “В основном” я прибавил потому, что, как выясняется, эти три мужа расходятся по частным вопросам различия добродетелей, но в общем и целом согласны друг с другом» (там же, V 7 p. 338,11).

На основе этих отчасти чрезмерно лестных, а отчасти не совсем корректных оценок сформировалось преувеличенное представление о влиянии Посидония, способствовавшее возникновению целого теоретического течения. Основная тенденция работ о Посидонии конца XIX – первой половины XX века сводится к попыткам найти его влияние в текстах, где он не упоминается по имени. На этой позиции сформировалось самое авторитетное в течение более чем полувека направление, видным представителем и отчасти историографом которого стал К. Райнхардт [Reinhard 1926]. Он приветствовал стремление расширить корпус текстов, которые теоретически могут быть отнесены к Посидонию (на этом принципе и построено собрание В. Тайлера). Со временем сложилось мнение, что Посидоний явил собою своего рода универсальное связующее звено между Востоком и Западом, Грецией и Римом, осуществил синтез рационализма и мистицизма, пифагореизма, платонизма и аристотелизма и тем самым оказал почти всеобъемлющее влияние на последующее развитие античной философии.

Одним из самых ярких выразителей этого мнения был В. Йегер [Jaeger 1914]. Он считал, что Посидоний написал комментарий к платоновскому «Тимею» – комментарий сугубо положительный, обширный и необычайно популярный. К этой платонической основе Посидоний добавил аристотелевскую теорию причин, стоическую концепцию макро / микрокосмоса и мировой «симпатии». В результате такого глобального синтеза получилось нечто небывалое, и Йегер объявил Посидония «отцом неоплатонизма» (хотя и признавал, что к началу IV в. Посидония уже мало кто знал). В. Тайлер [Theiler 1930] полагал, что учение Посидония о «симпатии» между макро / микрокосмом послужило моделью для картины интеллигибельного космоса и натурфилософии Плотина. А.Ф. Лосев [Лосев 1979] объявил Посидония крупнейшим представителем «стоического платонизма», а этот последний – могущественным философско-эстетическим течением, захватившим несколько столетий. По его мнению, Посидоний синтезировал главнейшие достижения греческой мысли, и его проект нашел завершение в системе неоплатоников.

Эта точка зрения подверглась резкой критике: Дж. Рист [Rist 1969] и А. Грэзер [Graeser 1972] убедительно доказали, что объявление Посидония предтечей неоплатонизма – гипотеза, не имеющая основательного подтверждения. Интерес Посидония к Платону не подлежит сомнению: он более 30 раз упоминает, цитирует или пересказывает Платона – причем в позитивном ключе. Но, во-первых, имеющиеся свидетельства не позволяют заключить, что Посидоний написал отдельные и к тому же необычайно популярные комментарии (тогда от них наверняка что-нибудь сохранилось бы) к «Тимею», «Федру» и «Пармениду». Во-вторых, интерес к Платону не был чем-то необычным для стоической школы. Зенон Китийский размышлял, во всяком случае, с оглядкой на Платона, Хрисипп полемизировал с Платоном, а Персей Китийский написал обширный комментарий на «Законы» – возможно, в чем-то и одобрительный. Мы увидим, что за исключением методологии, учения об аффективной части души и, возможно, определения блага и счастья, Посидоний был достаточно правоверным стоиком, и объявлять его «стоическим платоником» оснований столь же мало, как объявлять его «стоическим перипатетиком» по причине интереса к Аристотелю, – хотя методологическая позиция Посидония ориентировалась на Аристотеля в большей мере, чем позиция ранних стоиков. Посидоний выделялся главным образом широтой своих интересов, которой он превосходил даже Хрисиппа; он соглашался с основными методологическими посылками Панэтия и реализовал его энциклопедическую программу. Помимо традиционных разделов учения, Посидоний занимался математикой и геометрией, естественными науками (астрономией, географией, геологией, ботаникой, зоологией), этнографией и историей. В каждой из перечисленных областей он добился определенных успехов. Универсализм Посидония, возможно, был одной из главных причин его влияния: печать посидонианства, вероятно, лежала на всей «римской философии» I в. до н.э – I в. н.э., но определить специфику этого влияния трудно.

Ученики. Ученики Посидония были второстепенными фигурами, не сыгравшими заметной роли в истории стоицизма. Ясон из Нисы – внук Посидония, его преемник во главе школы на Родосе; автор «Жизнеописаний знаменитых людей», «Преемств философов», «Жизни Эллады» в 4 кн. и сочинения о Родосе (Суда, под словом Ἰάσων). Асклепиодот, пересказывавший воззрения учителя (возможно, «Метеорологику»), несколько раз цитируется Сенекой (например, Исследования о природе II 26, 6; VI 17,3). Упоминаемый у Диогена Лаэртия (VII 41) Фаний занимался, видимо, изданием и комментированием лекций учителя (сочинение «Чтения о Посидонии»). Возможно, у Посидония учился Афиней из Атталии, которого Гален называет «основателем пневматического направления в медицине» (О связующих причинах 2,1). С некоторой вероятностью можно считать учеником Посидония математика и астронома Гемина (время жизни неизвестно), который привел в сочинении «Введение в астрономию» выдержки из метеорологических трактатов Посидония (Симпликий. Комм. к «Физике» Аристотеля p. 291, 21 Diels).

Edelstein L., Kidd I.G. (eds.). Posidonius. Vol. I: The Fragments. Cambridge, 1972. (2nd ed., 1989)

Kidd I.G. Posidonius. Vol. II: The Commentary. Cambridge, 1988.

Posidonii Rhodii reliquiae doctrinae / Collegit atque illustravit Janus Bake. Lugduni Batavorum, 1810. (Neudr. Osnabrück, 1972)

Theiler W. (Hrsg.). Poseidonios. Die Fragmente. Bd. 1‒2. Berlin; NewYork, 1982.

Alsina J. Un enigma de la filosofia grega: Posidoni // Annuario de la Filologia. 1979. Vol. V. P. 1‒18.

Dobson J.F. The Posidonius Myth // Classical Quarterly. 1918. Vol. 3/4. P. 179‒195.

Edelstein L. The philosophical system of Posidonius // American Journal of Philology. 1936. Vol. 57. P. 286‒325.

Graeser A. Plotinus and the Stoics. Leiden, 1972.

Heinemann I. Poseidonios' metaphysische Schriften. Bd. 1‒2. Breslau, 1921‒1928. (2 Ausg. Hildesheim, 1968)

Jaeger W. Nemesios von Emesa. Quellenuntersuchungen zum Neuplatonismus und seinen Anfängen bei Poseidonios. Berlin, 1914.

Laffranque M. Poseidonios d’Apamée. Paris, 1964.

Pfligersdorffer G. Studien zu Poseidonios. Wien, 1959.

Reinhard K. Kosmos und Sympathie. München, 1926.

Reinhard K. Poseidonios von Apameia // Pauly’s Real-Encyclopädie. 1953. Bd. XXII/1. Col. 558‒826.

Reydams-Schils G. Posidonius and the Timaeus: Off to Rhodes and back to Plato? // Classical Quarterly. 1997. Vol. 47(2). Р. 455‒476.

Rist J. Stoic Philosophy. Cambridge, 1969.

Theiler W. Die Vorbereitung des Neuplatonismus. Berlin, 1930.

Witt R.E. Plotinus and Posidonius // The Classical Quarterly. 1930. Vol. 24. No. 3‒4. P. 198‒207.

Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М., 1979.

Столяров А.А. Физика Посидония: новаторство или стоический канон (К вопросу о том, был ли Посидоний «стоическим платоником») // Философский журнал. 2013. № 2. С. 35‒53.

Учение Посидония. Деление философии

Деление философии. В отличие от ранних стоиков, «Посидоний… предпочитал уподоблять философию живому существу, причем физическую часть – крови и плоти, логическую – костям и жилам, а этическую – душе» (Секст Эмпирик. Против ученых VII 19). По сообщению Фания, ученика Посидония, его наставник начинал изложение философии с физики (Диоген Лаэртий VII 41). Хотя единой нормы, жестко регламентирующей порядок расстановки и изложения отдельных частей философии, в школе не было, все наиболее авторитетные стоики начинали изложение учения с логики, и ни один из них не начинал его с физики. Видимо, сообщение Фания не следует понимать буквально (к тому же это единственное свидетельство, и его надежность под вопросом). Весьма возможно, Посидоний (вслед за Панэтием –?) считал, что логика настолько тесно интегрирована в любую физическую или этическую проблематику, что для ее формального изложения как части учения достаточно общепропедевтического введения. Поэтому в данной статье принята традиционная последовательность логика – физика – этика.

Общая методология. В общеметодологическом плане Посидоний, возможно, больше других стоиков ориентируется на Аристотеля. «Этиологический» пафос Аристотеля, искавшего причины даже самых незначительных явлений (Диоген Лаэртий V 32), как отметил Страбон (II 3,8), был присущ Посидонию: «Ведь он уделяет много внимания изучению причин, то есть, следует Аристотелю – чего наши [т.е. стоики] избегают, ссылаясь на скрытость причин». По сообщению Симпликия (Комм. к «Физике» Аристотеля p. 291, 21 Diels), «Александр [Афродисийский] дает себе труд привести слова Гемина из его краткого изложения “Метеорологики” Посидония, поскольку в качестве отправной точки рассуждения здесь избран Аристотель. Слова эти таковы. Задача физического учения (φυσικὴ θεωρία) – рассматривать сущность неба и звезд, их потенцию, качество, возникновение и уничтожение… Оно может предложить доказательные выводы (ἀποδεικνύναι) относительно их величины, формы и порядка. А вот астрономия (ἀστρολογία) не берется рассуждать ни о чем из перечисленного… Однако часто бывает, что астроном (ἀστρολόγος) и исследователь природы (φυσικός) выдвигают для доказательства один и тот же вопрос – например, солнце велико, земля шаровидна, – но при этом следуют разными путями... Исследователь природы будет… доискиваться причины, всматриваясь в созидательную потенцию (ποιητικὴ δύναμις). Астроном же, всякий раз делающий вывод на основании привходящих внешних свойств, не способен усмотреть причину… По возможному способу [астрономическое] изучение планет похоже на исследование причин (αἰτιολογία)… Но астроному совершенно не нужно точно знать, какие вещи по природе своей неподвижны, а какие способны двигаться. Он просто выдвигает предположения… и выясняет, с какими предположениями согласуются небесные явления. А вот у исследователя природы он должен заимствовать основоположения (ἀρχαί), гласящие, что движения звезд являются простыми, равномерными и упорядоченными».

Приблизительно то же самое передает Сенека (Письма к Луцилию 88, 25‒28). По мнению Посидония, «математика оказывает нам некоторые услуги и необходима философии в той же мере, в какой ремесленник [изготовляющий инструменты] – ей самой, но он – не часть математики, как и она – не часть философии. Кроме того, у каждой из них свои пределы: мудрец исследует и познает причины природных явлений, а математик отыскивает и высчитывает их количественные и пространственные свойства... Знать, по какой причине в зеркале появляются отражения – дело мудреца; а вот математик может сказать тебе, насколько должен отстоять предмет от отражения и какие отражения дают зеркала разной формы. Что солнце велико, докажет философ, а насколько именно – пояснит математик, опираясь на свои умения и опыт. Но для выполнения такой работы он нуждается в некоторых основоположениях... Философия ничего не просит у других: все свое дело она возводит на собственном основании».

Основная мысль Посидония ясна: исследователь природы, т.е. философ (он же – мудрец) изучает наиболее общие свойства мироздания, обращая особое внимание на причинно-следственные связи. Астроном или математик, т.е. ученый узкой специализации, ведет свои наблюдения, опираясь на предпосылки, сформулированные философом. Предметы исследования философа и ученого могут частично совпадать. Но если философ стремится выявить сущность и причину явления, то узкий специалист в большинстве случаев ограничивается описанием или констатацией на основе правдоподобных предположений, причем для объяснения одного и того же явления он может использовать несколько гипотез. Специализированные дисциплины не занимаются исследованием причин, а потому в строгом смысле не являются частью философии.

Kidd I.G. Philosophy and Science in Posidonius // Antike und Abendland. 1978. Bd. 24. S. 7‒15.

Учение Посидония. Логическая часть

Из приведенного выше сравнения философии с живым существом следует, что логика для Посидония сохраняет первостепенное значение как опора всего учения, ибо благодаря ей определяется подлежащая исследованию физическая и этическая предметность. Писал ли Посидоний по всем крупным темам логической части и в каком порядке излагал их, на основании малочисленных сохранившихся текстов установить невозможно. Но эти тексты свидетельствуют, во всяком случае, что Посидоний уделял внимание таким разделам, как риторика, диалектика (а в рамках последней – грамматика и силлогистика) и учение о критерии.

В области риторики Посидоний, возможно, писал о разграничении сфер компетенции отдельных дисциплин (в частности, риторики) и философии («Об общем исследовании против Гермагора» – Плутарх. Помпей 42, 5). В сочинении «Введение о словесном выражении» (Диоген Лаэртий VII 60) содержатся определения поэтической формы и поэтического творения. Поэтическая форма (ποίημα) – «метрическая или ритмическая речь, намеренно отклоняющаяся от прозаического стиля». Поэтическое творение (ποίησις) – «поэтическая форма, передающая законченный смысл (σημαντικὸν ποίημα) и содержащая подобия вещей божественных и человеческих (μίμησιν περιέχον θείων καὶ ἀνθρωπείων)». Таким образом, по мысли Посидония, стихотворная речь необходимо подразумевает поэтическую форму, но поэтическая форма сама по себе не создает полноценную стихотворную речь, если не содержит законченного смысла. Весьма возможно, Посидоний считал, что поэзия должна изображать те «божественные и человеческие вещи», знанием которых является мудрость.

Квинтилиан (Наставление оратору III 6, 37) приводит мнение Посидония при изложении теории позиций рассмотрения (status = στάσις) – раздела риторики, посвященного главным смысловым пунктам предмета речи и тесно связанного с юриспруденцией. Ко всякому делу, подлежащему рассмотрению, оратор (адвокат) подходит с трех основных точек зрения: 1) действительно ли дело реально существует («предположение»); 2) в чем оно состоит («определение»); 3) каково оно («качество»). Посидоний упоминается в составе группы авторов, признававших только две позиции – план выражения и фактическое существо дела (vox et res). Возможно, Посидоний распространял на риторические реалии базовое деление стоической диалектики: «обозначающее» / «обозначаемое». Vox (способы выражения) в данном случае соответствует φωνή, т.е. «звучащей речи» (обозначающему), а res – πράγμα, т.е. «смысловой предметности» (обозначаемому). К плану выражения Посидоний относил вопросы: «Означает ли это что-нибудь?», «Что именно это означает?», «Какие значения это может иметь?» и «Каким образом [это выражается]?». К фактическому существу дела Посидоний относил предположение (conjectura), возникающее на основе чувственного восприятия (κατ᾿ αἴσθησιν), качество, то есть, определение (finitio), возникающее в представлении (κατ᾿ ἔννοιαν), и соотношение (ad aliquid), т.е. характеристики лучше / хуже, больше / меньше и т.д. (ср. Квинтилиан III 6,23).

Диалектику Посидоний определял как «знание истинного, ложного и того, что не является ни тем, ни другим» (Диоген Лаэртий VII 62). Определение, автором которого назван Посидоний, встречается еще дважды: в начальном кратком обзоре стоической логики у Диогена Лаэртия (VII 42 ср. 47) и у Секста Эмпирика (Против ученых XI 187) – причем в обоих случаях оно приводится без указания авторства, т.е. как общешкольное.

Вопросы грамматики разбирались в сочинении «О союзах». Посидоний возражал тем, кто утверждает, что союзы (σύνδεσμοι) сами по себе не передают никакого смысла (οὐ δηλοῦσι μέν τι), а являются только связками речевого выражения (αὐτὸ δὲ μόνον τὴν φράσιν συνδέουσι), то есть, возражает Аристотелю (Поэтика 20, 1456 b 38 сл.). По мнению Посидония, союзы отличаются друг от друга так же, как отличаются глагольные приставки. Он считал, что предлоги и союзы являются отдельными частями речи (Аполлоний Дискол. О союзах p. 214,4 Schneider).

В области силлогистики Посидоний занимался так называемыми «силлогизмами соотношения (κατὰ τὸ πρός τι συλλογισμοί)». Они строятся по типу: если А относится к В так же, как С относится к D, и если А больше В, то С настолько же больше D. По сообщению Галена (Основы логики 18,8), Посидоний называл такие силлогизмы «приходящими к выводу за счет присущей им доказательности аксиомы» (συνακτικοὺς κατὰ δύναμιν ἀξιώματος)». Термин «аксиома» используется здесь не в узком значении стоического логического «высказывания», а в широком смысле математической аксиомы, т.е. положения, принимаемого без доказательств в силу его очевидной убедительности (ср. Гален. Основы логики 1,5; 17,7). Возможно, Посидоний был первым стоиком, уделившим специальное внимание этому типу силлогизмов. Силлогизмы соотношения не характерны для стоической логики и в сохранившихся раннестоических логических текстах не упоминаются. Единственная отдаленная параллель – «неканонично построенные умозаключения (ἀμεθόδως περαίνοντες λόγοι)» типа «первое больше второго; второе больше третьего; следовательно, первое больше третьего» (Александр Афродисийский. Комм. к «Первой Аналитике» Аристотеля p. 21,28 сл. Wallies = SVF II 260).

Наконец, Посидоний написал специальное сочинение «О критерии», в котором сообщал, что некоторые ранние стоики признавали критерием «верный разум (ὀρθὸς λόγος)» (Диоген Лаэртий VII 54). Примечательно, что сочинение с таким названием не зафиксировано ни для одного другого стоика, включая Хрисиппа. Таким образом, специальный интерес Посидония к теории познания вне сомнений, но судить о собственных предпочтениях Посидония невозможно, ибо нет никаких данных, позволяющих предположить, считал ли сам он критерием «верный разум».

Kidd I.G. Posidonius and Logic // Les Stoïciens et leur logique / Ed. J. Brunschwig. Paris, 1978. P. 273‒283.

Учение Посидония. Физическая часть

Главный предмет стоической физики – проявление законов логоса в мире вещей и явлений. Узловые темы: первоосновы (начала, элементы), космос и его устроение, природа и уровни организации сущего, причинно-следственные связи, промысл, бог. Посидоний ставил перед собой те же самые общие вопросы, что и ранние стоики: как устроен мир и какие процессы в нем происходят, как устроен человек и каковы его природные задатки и возможности.

Во многих случаях он отвечал на эти вопросы достаточно традиционно, но в целом ряде случаев, особенно в учении о душе, занимал позицию, отличавшуюся от раннестоической догмы. Специфика его физических воззрений состоит еще и в том, что тематику физической части он заметно расширил за счет специальных научных дисциплин (наукам, относящимся к физической части, будет посвящен самостоятельный подраздел). В лице Посидония стоическая школа имела своего последнего крупного физика.

Начала и элементы. Вслед за Зеноном, Клеанфом и Хрисиппом Посидоний утверждал, что есть два начала (ἀρχαί) мироздания – действующее и испытывающее воздействие. То, которое испытывает воздействие – это бескачественная сущность, или вещество. А действующее – это присутствующий в ней логос, или бог; он вечен и творит все, что в ней существует. Начала отличаются от элементов (στοιχεῖα): первые не рождаются и не погибают, вторые же погибают при воспламенении; начала лишены формы, а элементы обладают формой (Диоген Лаэртий VII 134). Со своей стороны Посидоний внес одно уточнение: «Посидоний утверждал, что сущность мироздания, то есть вещество, бескачественна и бесформенна (ἄποιος καὶ ἄμορφος), поскольку сама по себе не имеет никакой отдельной собственной формы (ἴδιον σχῆμα) и никакого качества, но всегда присутствует в некоторой конкретной форме и в некотором качестве (ἔν τινι σχήματι καὶ ποιότητι). И эта сущность отличается от [реально наличного] вещества только в мысленном представлении (ἐπινοίᾳ μόνον)» (Стобей. Эклоги I 11,5). Видимо, Посидоний рассуждал следующим образом: «бескачественная сущность», или «бескачественное вещество», всегда реально существует в определенной форме и определенном качестве; следовательно, «бескачественное вещество» и актуально сущий субстрат (т.е. соединение пассивного протовещества с оформляющим активным началом) могут быть различены лишь «мысленно»; значит, активный принцип и протовещество также могут быть различены лишь «мысленно».

Порядок расположения и взаимодействия элементов Посидоний, вероятно, представлял себе так. Если некоторым вещам, становящимся легкими, форму придает верхнее место, то тем, которые становятся тяжелыми – нижнее место. Для огня формой является верхний предел, в котором огонь имеет свое завершение, а для воздуха формой является огонь, поскольку он служит пределом распространения воздуха вверх; равным образом, для земли формой является центр мироздания, а для воды формой является земля. Те элементы, которые подобны форме, то есть самые крайние (огонь и земля) задают форму тем, которые находятся следом по порядку; а те, которые подобны веществу, то есть посредствующие, оформляются этими крайними. Именно огонь придает воздуху легкость, а земля придает воде тяжесть. Таков один способ подразделения четырех элементов на форму и вещество. Другой – тот, который определяет вещественные элементы как тяжелые и холодные, а формообразующие элементы – как легкие и горячие. «Аристотель везде придерживается этого; так же поступает Теофраст в книге “О возникновении элементов”, стоик Посидоний тоже везде пользуется этим [делением], которое заимствовал у них» (Симпликий. Комм. к трактату Аристотеля «О небе» p. 699,14 Heiberg).

Космос. Космологические воззрения Посидония достаточно традиционны для стоической школы. Примечательно, что Диоген Лаэртий (VII 137‒143) приводит мнения Посидония чаще (9 раз), чем мнения других авторитетных стоиков.

Причинность. «Посидоний же [определяет причину] так. Причина чего-то есть то, вследствие чего это нечто [происходит], или первичное воздействующее, или источник воздействия. Причина – [непременно] нечто существующее и телесное, а то, причиной чего она является, не обладает [реальным] существованием и не есть тело, а есть нечто привходящее и предикат (συμβεβηκὸς καὶ κατηγόρημα)» (Стобей. Эклоги I 13,1 с).

Возникновение и уничтожение, смешение, качество. «Посидоний говорит, что существуют четыре вида уничтожения и возникновения из сущего в сущее… [Стоики] отвергали как нечто нереальное [уничтожение и возникновение] из не сущего и в не сущее. А происходящие превращения в сущее бывают в виде разделения (κατὰ διαίρεσιν), изменения (κατ' ἀλλοίωσιν), слияния (κατὰ σύγχυσιν) или в виде [разрушения] целого, что именуется распадом (κατ' ἀνάλυσιν). Из этих [четырех видов] изменение касается сущности (περὶ τὴν οὐσίαν), а остальные три – качеств, сопутствующих сущности. Подобным же образом происходит и возникновение. Ведь сущность не увеличивается и не уменьшается путем прибавления и отнятия, а только изменяется… А вот то, что обладает индивидуальным качеством (τῶν ἰδίως ποιῶν)…, подвержено увеличению и уменьшению. Вот почему основное качество каждой вещи сохраняется от ее возникновения вплоть до разрушения – как это происходит с животными, растениями и прочими подобными вещами, подверженными разрушению. В вещах же, обладающих индивидуальным качеством, говорит он, есть две воспринимающие части (δεκτικὰ μόρια), одна из которых относится к наличию сущности, а другая – к наличию [индивидуального] качества. И эта последняя… подвержена увеличению и уменьшению. Ведь обладающее индивидуальным качеством не есть то же самое, что составляющая его сущность, и вместе с тем не есть нечто отличное от нее, но почти то же самое, поскольку сущность является его частью и занимает то же самое место (Стобей. Эклоги I 20,7). Данный текст свидетельствует о возможном влиянии Аристотеля, но нисколько не противоречии раннестоической концепции.

Бестелесное: пустота и время. «Посидоний [считал, что пустота] не беспредельна, но обладает такой [протяженностью], какой достаточно для распада [мира]» (Псевдо-Плутарх. Мнения философов 888 а). «Мнение Посидония. Иначе говоря, пустота вне мира есть, но она обладает ровно такой протяженностью, чтобы вместить мир, расширяющийся во время «воспламенения».

Одни вещи совершенно беспредельны – такова вся совокупность времени. Другие [беспредельны] в определенном отношении – таковы прошедшее и будущее, ибо то и другое ограничены только относительно настоящего. Времени он дает такое определение: это мера протяженности движения или мера быстроты и медленности (διάστημα κινήσεως μέτρον τάχους τε καὶ βραδύτητος). И [он считал, что] постигаемое [время] в отношении “когда” (τὸ πότε) является либо прошедшим, либо будущим, либо настоящим. Это последнее состоит из некоей части прошедшего и некоей части будущего, сходящихся в самом месте разграничения (τὸν δὲ διορισμὸν), а место разграничения подобно точке. “Сейчас” (νῦν) и тому подобные выражения применительно ко времени [обычно] имеют расширительное (ἐν πλάτει), а не узкое и точное (κατʼ ἀπαρτισμὸν) значение. Скажем, “сейчас” может обозначать наименьшее доступное восприятию время, образующееся у предела, который отделяет будущее от прошедшего» (Стобей. Эклоги I 8,42).

Мироустроение: общие положения космологии. Мир един (Диоген Лаэртий VII 143), он представляет собой «индивидуальное качество сущности целого ( ἰδίως ποιὸς τῆς τῶν ὅλων οὐσίας) или, как говорит Посидоний в “Основах метеорологики”, упорядоченную совокупность (σύστημα) неба, земли и обитающих на них существ, или упорядоченную совокупность богов, людей и того, что возникло ради них» (Диоген Лаэртий VII 138). Это определение полностью соответствует определению Хрисиппа (SVF II 527).

Описание составных частей мира вполне соответствует стоической традиции. Мир конечен, шарообразен, лишен внутренних пустот и окружен пустотой извне (Диоген Лаэртий VII 140). Звезды – божественные эфирные тела, которые никогда не останавливаются и движутся по кругу (Стобей. Эклоги I 24,5; Ахилл. Введение к Арату 10). Солнце – чистый огонь, оно больше Земли и шарообразно (Диоген Лаэртий VII 144); питается оно влагой океана (Макробий. Сатурналии I 23,2). Луна – смесь из огня и воздуха; она тоже больше Земли и шарообразна (Стобей. Эклоги I 26,1 k); вследствие близости к земле она питается испарениями пресных вод (Диоген Лаэртий VII 145). Учение о периодической гибели и периодическом возрождении мира Посидоний, как минимум, обсуждал (Диоген Лаэртий VII 142) и, видимо, признавал; в пользу этого свидетельствует приведенный выше текст о пустоте. Но не сохранились тексты, содержащие более детальное мнение Посидония о космических циклах, «воспламенении» и последующем возрождении мира. Следует отметить, что учитель Посидония, Панэтий, отвергал эту раннестоическую догму.

Основные внутренние свойства мира таковы. Мир – существо живое, разумное, одушевленное и мыслящее; это мнение Посидоний разделял с Хрисиппом (Диоген Лаэртий VII 142). «Стоик Посидоний говорит: “Бог есть разумная пневма, простирающаяся по всей сущности”, то есть по земле, воде, воздуху и небу» (Заметки к Лукану p. 305 Usener). Он есть «разумная и огненная пневма, не имеющая [собственной] формы, но превращающаяся в то, во что желает, и уподобляющаяся всему» (Стобей. Эклоги I 1,29 b); точно такое же определение приписывается всем стоикам (Псевдо-Плутарх. Мнения философов 879 с). Представление о боге как о разумном огненном или огневидном начале, пронизывающим всю сущность, стало школьной догмой уже со времен Зенона (SVF I 154 сл.). Отождествление этого начала с пневмой подавалось поздними доксографами как общее мнение всех стоиков (SVF II 310; 1027 сл.; 1051). Поскольку Посидоний – единственный из стоиков, кому данная формулировка приписана персонально, нельзя исключать, что именно его определение послужило образцом для позднейших доксографов.

Благодаря вездесущию пневмы «мир управляется умом и промыслом, как говорят Хрисипп в книгах “О промысле” [SVF II 634] и Посидоний в третьей книге сочинения “О богах”. Действительно, ум присутствует во всех частях мира, как душа – во всех частях человека, но при этом в одних больше, а в других меньше: в одних он выступает как связующая сила (ἕξις), например, в костях и жилах, а в других как [собственно] ум, например, в ведущем начале» (Диоген Лаэртий VII 138‒139). Если первое положение, вне сомнения, является общестоической догмой, то последующее сравнение, по всей видимости, специфично именно для Посидония (хотя вполне сочетаемо с раннестоической догмой). Как и все авторитетные стоики, Посидоний критиковал эпикурейцев за то, что те наделяли богов лишь двумя качествами – блаженством и бессмертием, но полностью отнимали у них провиденциальную функцию (Цицерон. О природе богов I 123; Лактанций. О гневе божьем IV 7). Как и Хрисипп, он считал, что Зевс называется «Дием» постольку, поскольку он «управляет всем (τὸν Δία τὸν πάντα διοικοῦντα)» (Иоанн Лидиец. О месяцах IV 71,48).

Судьба и прорицание. «Все происходит согласно судьбе, говорят Хрисипп в книгах “О судьбе”, Посидоний во второй книге сочинения “О судьбе”…» (Диоген Лаэртий VII 149). Поскольку Диоген Лаэртий излагает стоическую догму, можно со всем основанием предположить, что Посидоний принимал нормативное определение судьбы, следующее ниже: «Судьба – это причинная цепь всего существующего, или разум, согласно которому происходит все в мире». Частичная познаваемость или предугадываемость всеобщей связи причин делает возможным прорицание (этой теме посвящено сочинение «О прорицании»). «Поэтому мне представляется, что следует, как это делает Посидоний, выводить всю действенность и основательность прорицания в первую очередь из бога…, затем – из судьбы, затем – из природы» (Цицерон. О прорицании I 125). Поскольку в стоической системе бог, судьба, природа и промысл определяются друг через друга, Посидоний, «сторонник рокового влияния звезд» (Августин. О Граде Божьем V 2), сопоставляет эти инстанции и прорицание с целью показать, что оно способно отражать глубинные причинно-следственные связи, направляющие ход природных процессов. Кроме того, «Посидоний… считает, что в природе присутствуют знаки, указывающие на будущие события» (Цицерон. О прорицании I 130). По его мнению, «под воздействием богов люди видят вещие сны… Во-первых, потому, что душа способна провидеть сама по себе, поскольку она родственна богам. Во-вторых, потому, что воздух наполнен бессмертными душами, в которых… явлены несомненные признаки истины. В-третьих, потому, что сами боги говорят со спящими» (Цицерон. О прорицании I 64).

Возможно, что деление гадания на «естественное» и «техническое» – собственная разработка Посидония; вероятно, что именно у него Цицерон заимствовал обоснование мантики (которую сам не одобрял), классификацию ее видов, рассуждение о роли сновидений. Во времена Посидония и Цицерона приведенные выше соображения служили типичными примерами в дискуссии о природе необходимости и случайности. Возможно, они были собраны Посидонием для иллюстрации глубинной стоической интуиции, которая в самом простом виде сводилась к тезису «от судьбы не уйдешь». Вряд ли можно сомневаться в том, что Посидоний признавал стоическую теорию причинности, лежавшую в основе представления о судьбе, – всеобщей, целостной (не имеющей «зазоров» и «лакун») и бесконечной цепи причинно-следственных связей. Сообщения Цицерона позволяют предположить, что Посидоний (хотя его высказывания на сей счет не сохранились), как и все стоики, не считал случайность принципиально непознаваемой спонтанностью в аристотелевском смысле, – актуально сущей, выбивающейся из причинно-следственного ряда и разрывающей его.

Науки: точные и естественные. В области математики и геометрии Посидоний рассуждал о природе математических теорем (Прокл. Комм. к «Началам» Евклида, p. 80,15 сл. Friedlein). Он предложил определение фигуры как формы, ограниченной внешними пределами (там же, р. 143,5 сл.), определение параллельных линий как таких, которые не сходятся и не расходятся на одной плоскости (там же, р. 176,5 сл.), определение точки как предела без протяженности или предела линии (Герард из Кремоны. Комм. к Евклиду p. 3 Curtze), а также предложил классификацию четырехугольников (и, возможно, треугольников) (Прокл. Комм. к «Началам» Евклида p. 169,10 сл. Friedlein).

Однако естественные науки, видимо, больше привлекали Посидония. Он уделил значительное внимание астрономии (Августин – О Граде Божьем V 2; 5 – назвал Посидония «приверженцем астрологии» и «великим астрологом»), небесным и атмосферным явлениям. По мнению Посидония, млечный путь – огненный состав, менее плотный, чем звезда, но более плотный, чем свет (Псевдо-Плутарх. Мнения философов 893 а), или истечение звездного тепла (Макробий. Комм к «Сну Сципиона» I 15,7). Он считал, что диаметр Солнца может составлять 300 раз по 10000 стадий (Клеомед. О круговращении небесных тел II 1,79‒80). От околоземной атмосферы до Луны 2 миллиона стадий, а от Луны до Солнца – 5 миллионов (Плиний. Естественная история II 21,85). Посидоний предложил свои объяснения затмений Солнца (тень Луны загораживает Солнце) и Луны (она попадает в тень Земли) (Плутарх. О лике на диске луны 932 c; Диоген Лаэртий VII 146). Кометы зарождаются тогда, когда более плотная часть воздуха вдавливается в эфир и связывается эфирным вихрем (Схолии к Арату 1091). В числе небесных явлений Посидоний интересовался такими, как гало (Александр Афродисийский. Комм. к «Метеорологике» Аристотеля p. 142,21 Hayduck), радуга (Диоген Лаэртий VII 152), гром и молния (Сенека. Исследования о природе II 54,1‒3). Ветер возникает под воздействием Луны (Стобей. Эклоги I 38,4); Посидоний предложил собственную классификацию ветров (Страбон I 2,21). Также он предложил объяснение образования града и снега (Диоген Лаэртий VII 153).

Столь же сильно Посидония интересовала Земля и процессы, происходящие на земной поверхности и под ней. Суша вместе с окружающим ее океаном имеет наибольшую протяженность по оси север – юг, сужаясь к западу и востоку. Земная поверхность делится на 5 расположенных по широте климатических зон со своим животным и растительным миром (Страбон II 2,1 сл.; 5,43). Протяженность земной окружности Посидоний определял в 240000 стадий (Клеомед. О круговращении небесных тел I 10,50 сл.). Он исследовал приливы и отливы в связи с фазами Луны (Страбон I 1,7 сл.; III 5,7 сл.), пытался вычислить глубину моря у Сардинии и объяснить причины разливов Нила (там же, I 3,9; XVII 1,5). Посидоний предложил собственную классификацию землетрясений и объяснение их причин (Сенека. Исследования о природе VI 21,2; Диоген Лаэртий VII 154). Помимо этого Посидоний интересовался вопросами геологии, минералогии и проблемами воздействия вулканических извержений на состояние почвы (Страбон VI 2,3), изучал свойства металлических руд в Испании (там же, III 2,9), описывал необычные деревья в Испании (там же III 5,10), особенности местной фауны (там же, III 4,15) и так далее. Материалами Посидония пользовались Сенека и Плиний Старший.

Учение о душе. Это учение имеет для Посидония очень важное значение, поскольку он вслед за Панэтием отошел от тотального психологического монизма Хрисиппа и тем самым – от нормы раннестоической доктрины.

Определение души у Посидония – «теплая пневма» (Диоген Лаэртий VII 157) – совпадает с общестоическим. Правда, Плутарх (О порождении души в «Тимее» 22. 1023 b – d) приписывает Посидонию платоновское (Тимей 35 а 7) и даже пифагорейское понимание души, утверждая, что, по мнению Посидония, душа – это форма, или идея (ἰδέα) того, что обладает протяженностью во всех измерениях, устроенная в соответствии с числом, заключающим в себе гармонию. Приблизительно такое же мнение приписывает Посидонию Макробий (Комм. к «Сну Сципиона» I 14,19), ошибочно включивший его в группу авторов, считавших душу нематериальной. Маловероятно, что Посидоний, принимавший стоическое определение души, отождествлял ее с идеальной сущностью. Он считал душу скрепой для тела, подобной клею, который держит и себя, и то, что вне его (Ахилл. Введение к Арату 13). Это соответствует раннестоической концепции пневмы как «связующего начала» (SVF II 439 сл.). Возможно, что, в отличие от Панэтия, Посидоний признавал бессмертие душ, которые cобирались (до «воспламенения»?) в эфирной сфере (Цицерон. О прорицании I 64; 110; 115; 129), но тексты далеки от ясности. Сообщение Тертуллиана (О душе 14,2), согласно которому Посидоний насчитывал в душе целых 17 частей, явно не заслуживает доверия. Как видно из большинства текстов, Посидоний предпочитал говорить не о частях души, а о ее способностях или началах, и в этом отношении его позиция заметно отличалась от раннестоической догмы.

Адекватное представление о строении души необходимо прежде всего для того, чтобы правильно понять причины возникновения аффектов. Посидоний указывал, что человек, в отличие от животных, – гораздо более сложное существо; в нем разумному, нравственному началу постоянно противостоит иррациональное, чувственное начало. Это неустранимый источник внутренних конфликтов, который невозможно объяснить и описать ни как ошибку суждения, ни как «сбой» в работе разума. Страстное начало функционирует независимо от разумного, и отношения между двумя этими началами гораздо сложнее и многообразнее, чем допускал Хрисипп. «Хрисипп не считает, что аффективная сторона души (τὸ παθητικὸν τῆς ψυχῆς) есть нечто отдельное от разумной ее стороны (λογιστικόν), и тем самым отрицает аффекты за неразумными животными. Но совершенно очевидно, что ими владеют вожделение и гнев, – как это подробно разъясняет Посидоний, описывая животных... Все прочие неразумные животные пользуются двумя способностями – вожделеющей и пылкой (τῇ τε ἐπιθυμητικῇ καὶ τῇ θυμοειδεῖ). И только человек пользуется всеми тремя, поскольку он приобрел еще и разумное руководящее начало (λογιστικὴ ἀρχή). Об этом и о многом другом правильно говорится у Посидония на всем протяжении его сочинения “О страстях”» (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона V 6 p. 332 De Lacy). «Я уже много раз говорил, что… я пока еще не выдвигаю возражений Аристотелю и Посидонию, которые единодушно утверждают, что мы мыслим, испытываем пыл и вожделеем в силу отличных друг от друга [свойств души], но считают их не формами или частями души, а ее способностями» (там же, V 7 p. 348 ср. VI 2 p. 368). «Что посредством одной способности мы можем мыслить (λογίζεσθαι), посредством другой испытывать пыл (θυμοῦσθαι), посредством третьей вожделеть (ἐπιθυμεῖν) – это учение, общее для Аристотеля, Платона и Посидония» (там же, V 7 p. 336, ср. V 4 p. 312).

Тем самым Посидоний завершил намеченную Панэтием переориентацию стоического учения о душе, имевшую важное значение для этики.

Brittain Ch. Posidonius’ Theory of Predictive Dreams // Oxford Studies in Ancient Philosophy. 2011. Vol. 40. P. 213‒235.

Cameron A. Crantor and Posidonius on Atlantis // The Classical Quarterly. 1983. Vol. 33. No. 1. P. 81‒91.

Cooper J. Posidonius on Emotions // The Emotions in Hellenistic Philosophy / Ed. T. Engberg-Pedersen, J. Sihvola. Dordrecht, 1998. P. 71‒111.

Drabkin I.E. Posidonius and the Circumference of the Earth // Isis. 1943. Vol. 34. P. 509‒512.

Dragona Monachou M. Posidonius’ «Hierarchy» between God, Fate and Nature // Philosophia. 1974. Vol. 4. P. 286‒301.

Goulet R. Les principes stoïciennes sont-ils des corps ou sont-ils incorporels? // Essays on Honour of Denys O’Brien. Aldershot, 2005. P. 157‒176.

Kidd I.G. Posidonius on Emotions // Problems in Stoicism / Ed. A. Long. London, 1971. P. 200‒215.

Lorenz H. Posidonius on the Nature and Treatment of the Emotions // Oxford Studies in Ancient Philosophy. 2011. Vol. 40. P. 189‒211.

Paparazzo E. The Elder Pliny, Posidonius and Surfaces // The British Journal for the Philosophy of Science. 2005. Vol. 56. Issue 2. P. 363‒376.

Schaublin C. Cicero, «De divinatione» und Poseidonios // Museum Helveticum. 1985. Vol. 42. P. 157‒167.

Solmsen F. Cleanthes or Posidonius? The Basis of Stoic Physics. Amsterdam, 1961.

Sorabji R. Chrysippus – Posidonius – Seneca: A High-Level Debate on Emotions // The Emotions in Hellenistic Philosophy / Ed. T. Engberg-Pedersen, J. Sihvola. Dordrecht, 1998. P. 148‒169.

Stevens J.A. Posidonian Polemic and Academic Dialectic: The Impact of Carneades upon Posidonius’ Περὶ παθῶν // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1993. Vol. 34. P. 229‒323.

Tieleman T. Posidonius on the Void. A Controversial Case of Divergence Revisited // Space in Hellenistic philosophy: Critical studies in ancient physics / Ed. Ch. Horn, Ch. Helmig, G. Ranocchia. Leiden, 2014. P. 69‒82.

Van der Waerdt P.A. Peripatetic soul-division, Posidonius and Middle-Platonic moral philosophy // Greek, Roman and Bysantine Studies. 1985. Vol. 26. P. 373‒394.

White S. Posidonius and Stoic Physics // Bulletin of the Institute of Classical Studies. Supplement. No. 94: Greek and Roman Philosophy: 100 BC – 200 AD. Vol. I. Oxford, 2007. P. 35‒76.

Wringe B. Posidonius on Emotions and Non-Conceptual Content // Prolegomena. 2011. Vol. 10(2). P. 185‒213.

Столяров А.А. Учение Посидония о душе (Эпизод психологических исканий в далёкие от нас времена) // Философия и культура. 2014. № 6(78). С. 814‒828.

Учение Посидония. Этическая часть

По мысли Посидония, построение этики (цель, определение блага, аксиология и т.д.) зависит от правильного понимания способностей души. Нижеследующие три текста можно считать своего рода пролегоменами к этике.

Исходные посылки. Посидоний «говорит, что учение о добродетелях и учение о цели связаны с вышеупомянутым предметом и вообще все основоположения (δόγματα) этической философии привязаны… к знанию о способностях души» (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона IV 7 p. 284 De Lacy). «В первой книге сочинения “О страстях”… он пишет буквально следующее: “Я считаю, что рассмотрение вещей благих и дурных, рассмотрение целей и добродетелей зависит от правильного рассмотрения страстей”» (там же, V 6 p. 326). «Думаю, лучше будет привести… слова Посидония: “Как только причина страстей была уяснена, она… показала источники превратности в понимании избираемого (ὀρεκτά) и избегаемого (φευκτά), выявила способы упражнения (τρόποι τῆς ἀσκήσεως) [в добродетели] и прояснила недоумения в отношении влечения (ὁρμή), возникающего из страсти”. Таковы, говорит он, отнюдь не малые и не случайные выгоды, которые мы получим, найдя причину страстей» (там же, V 6 p. 328). На этих исходных посылках и основано этическое учение Посидония.

Природа страсти и классификация страстей. «Итак, в нас естественным образом присутствуют эти три первичные склонности сообразно каждому виду частей души: к наслаждению в силу присутствия вожделеющего [начала] (ἐπιθυμητικόν), к победе в силу пылкого (θυμοειδές) и к нравственно-прекрасному (καλόν) в силу разумного (λογιστικόν)» (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона V 5 p. 318). Тем самым реформируется учение о «первичной склонности»: «первичными» оказываются все перечисленные способности души, но концепция Посидония явно отличается от раннестоического понимания «первичной склонности». «Хрисипп… противоречил и Зенону, и самому себе, и многим другим стоикам, которые считают, что страсти – это не сами суждения души, а вызываемые ими неразумные сокращения, ослабления, томления, возбуждения и расширения. Посидоний полностью отверг и первое, и второе мнение. Он не считает страсти ни суждениями, ни последствиями суждений; по его мнению, они вызываются пылкой и вожделеющей способностями… А в своем сочинении “О страстях” он не раз спрашивает Хрисиппа и его последователей: в чем же причина чрезмерно сильного порыва? Ведь разум никак не смог бы выйти за пределы своих задач и мер. Поэтому ясно, что какая-то другая, а именно, неразумная способность является причиной того, что порыв превышает пределы, установленные разумом» (там же, IV 3 p. 246). Иными словами, причина «чрезмерности» порыва состоит в том, что иррациональные импульсы, сами по себе естественные, набирают под влиянием ошибочных представлений такую силу, что разум (особенно незрелый или ослабленный) не может с ними совладать. Именно низшие склонности, способности или начала являются причиной страсти и представляют собой естественно присущее человеку препятствие для стремления к нравственно-прекрасному. Из этого следует важный вывод: «Посидоний не считает, что пороки привходят в людей извне и не имеют никакого корня в наших душах… Семя порока – в нас самих» (Гален. О соответствии душевных способностей телесным свойствам Vol. IV p. 820 Kühn). Тем самым обосновывается нравственная автономия субъекта.

Посидоний завершил реориентацию этики, начатую Панэтием. Если в душе сосуществуют разнонаправленные способности, речь должна идти не об устранении неразумного начала (что невозможно), не о полном искоренении любых аффектов (что столь же невозможно), а о максимально достижимой гармонии между разумным и аффективным началами. «В первой книге своего сочинения “О страстях” он поместил нечто вроде краткой сводки сказанного Платоном: как нужно растить и воспитывать детей, чтобы страстная и неразумная сторона их души являла умеренность в своих движениях и повиновение приказаниям разума… Поначалу эта [разумная сторона] мала и слаба, но к 14 годам она приобретает силу и крепость» (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона, V 5 p. 322 De Lacy). Воспитательная программа Посидония требовала чрезвычайно внимательного отношения к душевной жизни человека. Он провел тщательную классификацию страстей по причинам их возникновения на душевные, телесные и два подвида – телесные, берущие начало из души, и душевные, берущие начало из тела. К душевным страстям относятся влечение, страх, гнев и тому подобное. Телесные – болезни типа лихорадки и т.п. Третий вид – бледность, дрожь, всякое изменение облика под влиянием душевной страсти; последний вид – меланхолия и тому подобное ([Плутарх] О вожделении и скорби 4‒6; Лактанций. О гневе Божьем 17,13).

Конечная цель, надлежащее, добродетель и продвижение к ней, практическая этика. Главная задача этики – нравственное воспитание. Соответственно этому формулируется и конечная цель (или главный нравственный императив): «жить, созерцая истину и порядок мироздания и стремясь, насколько возможно, к тому, чтобы ничего не совершать по велению неразумного начала души» (Климент Александрийский. Строматы II 21, 129,5). Этому никак не противоречит то обстоятельство, что Посидонию приписываются традиционные раннестоические определения конечной цели, – в частности, формулировка Зенона: «Конечная цель (τέλος) – жить согласно с природой (τὸ ὁμολογουμένως τῇ φύσει ζῆν), и это то же самое, что жить согласно добродетели (ὅπερ ἐστὶ κατ' ἀρετὴν ζῆν): ведь природа сама ведет нас к добродетели» (Диоген Лаэртий VII 87 = SVF I 179). Подобно Панэтию и Гекатону, Посидоний был склонен расширять сферу целеполагания за счет «первичного по природе» (и даже просто «внешних» благ, которые ранние стоики причисляли к «безразличному») и полагал, что одной лишь добродетели еще недостаточно для счастья (Диоген Лаэртий VII 103; 128). Такая позиция была бы ближе к перипатетической и свидетельствовала бы о существенном отклонении от раннестоической нормы. Однако есть веское свидетельство (Сенека. Письма к Луцилию 87, 31 сл.), что Посидоний все же не отступал от этой нормы.

Теория «обязанностей» («надлежащего») вряд ли значительно выходила за рамки намеченного Панэтием и лишь в очень ограниченных масштабах соответствовала тому, что было разработано Ранней Стоей. Панэтий предлагал выявлять надлежащие действия с помощью трех оценок: 1) является ли действие нравственно-правильным или нравственно-неправильным; 2) является ли оно полезным или бесполезным; 3) что выбрать, если нравственность действия вступает в конфликт с его полезностью. Как сообщает Цицерон, Панэтий основательно разобрал первые два вопроса, но не дошел до третьего, который как раз и разобрал Посидоний (Письма к Аттику XVI 11,4; Об обязанностях III 7‒10). Из этого следует, что Посидоний, по всей видимости, принимал как должное раннестоическую теорию «надлежащего» и не считал ее достойной обсуждения.

Как Посидоний определял добродетель, неизвестно. Доказательством того, что добродетель существует и что ею можно овладеть, он считал успехи в добродетели, достигнутые Сократом, Диогеном, Антисфеном и их последователями. По всей видимости, Посидоний признавал четыре традиционные добродетели (Диоген Лаэртий VII 91‒92). Традиционный раннестоический мудрец для Посидония окончательно становится абстракцией, и его место занимает «продвигающийся к добродетели», который мало чем отличается от мудреца как нравственного идеала, ибо руководствуется велениями разумного начала души (Гален. Об учениях Гиппократа и Платона V 6 p. 331 De Lacy). Тем не менее, существование мудрецов в прошлом Посидоний допускал.

Важное значение сохранила паренетическая часть этики. Паренетика высокого стиля, содержалась, видимо, в «Назиданиях», где речь шла о принципиальной изучимости добродетели (Диоген Лаэртий VII 91). Наибольшую важность получала, конечно, практическая паренетика – этот раздел Посидоний выделял специально (Сенека. Письма к Луцилию 95,65). В него входила своеобразная теоретическая часть – наглядное описание добродетелей и пороков с их причинами – то, что Посидоний называл «этологией» (там же).

История и этнография. Хотя история и этнография формально не имеют отношения к этической части, у Посидония они получили этическую окраску и поэтому могут быть рассмотрены в составе этики. Идеал нравственного совершенства Посидоний описал в своеобразной культурно-исторической утопии, возможно, восходившей в своем замысле к платоновскому «Государству» и традиционным представлениям о «золотом веке». Основной источник – 90-е письмо Сенеки. Первоначально люди во всем следовали добродетели и подчинялись мудрецам. Последние (к ним Посидоний причисляет Ликурга и Солона) установили идеальные законы; мудрецам человечество обязано также важнейшими техническими изобретениями. Затем мудрецы отошли от практической деятельности и возвысились до чистого созерцания; с этим материальному прогрессу стал сопутствовать упадок нравов. Благородная задача философии – противодействовать упадку и вернуть человечество в состояние нравственной чистоты.

Помимо размышлений о «золотом веке» Посидоний серьезно занимался историей и этнографией. Сочинение «История», задуманное, возможно, как продолжение труда Полибия, должно было доходить, как минимум, до 80-х годов (первая и вторая Митридатовы войны). Последний сохранившийся отрывок относится к 49 книге. Все фрагменты «Истории» с номерами книг содержатся у Афинея; тексты без указания номеров книг приводят Плутарх, Страбон и Афиней. Сочинение было энциклопедическим и сообщало об отдельных обычаях, нравах, событиях.

Скорее всего, Посидоний вслед за Полибием (которого интересовали причины успехов римлян) ставил в центр историческую миссию Рима, связывая с нею надежды на нравственное возрождение человечества. В пользу такого предположения говорит пристальное внимание к римским обычаям (например, Афиней IV 153 C–D) и добродетелям – религиозным и государственным (например, Плутарх. Марцелл 20; Афиней VI 273 А – В; 274 А; 275 А). Возможно, что, подобно Панэтию, дружившему со Сципионом Эмилианом, Посидоний считал залогом успеха римлян главенство выдающихся людей, – таких, как Марий, Брут, Марцелл (Плутарх. Марий 45; Брут 1; Марцелл 9; 30) или Помпей (предположительный предмет «Истории Помпея»). «Сверхзадачу» своего труда Посидоний, вероятно, видел в том, чтобы показать причинную связь различных событий и явлений, подвластных промыслу. «Физиогномика» каждого народа должна была занять определенное место в цепи причин и следствий. Особой отраслью исторических исследований Посидония стала поэтому своеобразная «историческая этнография», материалы для которой он собирал в своих путешествиях и заимствовал у других авторов. С этой целью, например, подробно описаны обычаи кельтов (Афиней IV 151 C – 152 F; 154 A – C; VI 246 C–D; Страбон IV 4,5), кимвров (Страбон VII 2,1‒2), мисийцев (Страбон VII 3,2‒7) и особенности жизни в Лигурии (Страбон V 2,1).

Особым случаем является сообщение Иосифа Флавия (Против Апиона II 7,79 сл.). Он обвиняет Посидония и жившего на Родосе ритора Аполлония Молона в том, что они инициировали клевету, которую Апион возводил на религиозные обряды и обычаи иудеев: этот последний приписывал им, в частности, ужасную практику человеческих жертвоприношений. Данное сообщение вряд ли заслуживает доверия (во всяком случае, применительно к Посидонию). Если бы Посидоний действительно был первоисточником, Иосиф Флавий наверняка ссылался бы на него неоднократно, а не один-единственный раз. Нельзя, конечно, исключать того, что Посидоний не симпатизировал тогдашнему иудаизму и считал его националистической идеологией, отличавшейся крайней нетерпимостью и потому не подходившей для проекта, возможно, задуманного Посидонием, – проекта создания идеологии мировой империи под эгидой Рима.

 

Berthelot K. Poseidonios d’Apamée et les juifs // Journal for the Study of Judaism in the Persian, Hellenistic and Roman Period. 2008. Vol. 34(2). P. 160‒198.

Dihle A. Posidonius’ System of Moral Philosophy // The Journal of Hellenic Studies. 1973. Vol. 93. P. 50‒57.

Hahm D.E. Posidonius’ Theory of Historical Causation // Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt. 1989. Bd. II. 36. 3. P. 1325‒1363.

Kidd I.G. Posidonian Methodology and the Self-Sufficiency of Virtue // Aspects de la Philosophie Hellénistique. Neuf Exposés suivis de Discussions / Entrétiens préparés et présidés par H. Flashar et O. Gigon. Vandoeuvres; Genève, 1986. P. 1‒28.

Kidd I.G. Posidonius as Philosopher-Historian // Philosophia Togata: Essays on Philosophy and Roman Society / Ed. M. Griffin, J. Barnes. Oxford, 1989. P. 38‒50.

Malitz J. Die Historien des Poseidonios. München, 1983.

Schmidt K. Kosmologische Aspekte im Geschichtswerk des Poseidonios. Göttingen, 1980.

Edelstein L., Kidd I.G. (eds.). Posidonius. Vol. I: The Fragments. Cambridge, 1972. (2nd ed., 1989)

Kidd I.G. Posidonius. Vol. II: The Commentary. Cambridge, 1988.

Posidonii Rhodii reliquiae doctrinae / Collegit atque illustravit Janus Bake. Lugduni Batavorum, 1810. (Neudr. Osnabrück, 1972)

Theiler W. (Hrsg.). Poseidonios. Die Fragmente. Bd. 1‒2. Berlin; NewYork, 1982.

Alsina J. Un enigma de la filosofia grega: Posidoni // Annuario de la Filologia. 1979. Vol. V. P. 1‒18.

Berthelot K. Poseidonios d’Apamée et les juifs // Journal for the Study of Judaism in the Persian, Hellenistic and Roman Period. 2008. Vol. 34(2). P. 160‒198.

Brittain Ch. Posidonius’ Theory of Predictive Dreams // Oxford Studies in Ancient Philosophy. 2011. Vol. 40. P. 213‒235.

Cameron A. Crantor and Posidonius on Atlantis // The Classical Quarterly. 1983. Vol. 33. No. 1. P. 81‒91.

Cooper J. Posidonius on Emotions // The Emotions in Hellenistic Philosophy / Ed. T. Engberg-Pedersen, J. Sihvola. Dordrecht, 1998. P. 71‒111.

Dihle A. Posidonius’ System of Moral Philosophy // The Journal of Hellenic Studies. 1973. Vol. 93. P. 50‒57.

Dobson J.F. The Posidonius Myth // Classical Quarterly. 1918. Vol. 3/4. P. 179‒195.

Drabkin I.E. Posidonius and the Circumference of the Earth // Isis. 1943. Vol. 34. P. 509‒512.

Dragona Monachou M. Posidonius’ «Hierarchy» between God, Fate and Nature // Philosophia. 1974. Vol. 4. P. 286‒301.

Edelstein L. The philosophical system of Posidonius // American Journal of Philology. 1936. Vol. 57. P. 286‒325.

Goulet R. Les principes stoïciennes sont-ils des corps ou sont-ils incorporels? // Essays on Honour of Denys O’Brien. Aldershot, 2005. P. 157‒176.

Graeser A. Plotinus and the Stoics. Leiden, 1972.

Hahm D.E. Posidonius’ Theory of Historical Causation // Aufstieg und Niedergang der Römischen Welt. 1989. Bd. II. 36. 3. P. 1325‒1363.

Heinemann I. Poseidonios' metaphysische Schriften. Bd. 1‒2. Breslau, 1921‒1928. (2 Ausg. Hildesheim, 1968)

Jaeger W. Nemesios von Emesa. Quellenuntersuchungen zum Neuplatonismus und seinen Anfängen bei Poseidonios. Berlin, 1914.

Kidd I.G. Philosophy and Science in Posidonius // Antike und Abendland. 1978. Bd. 24. S. 7‒15.

Kidd I.G. Posidonian Methodology and the Self-Sufficiency of Virtue // Aspects de la Philosophie Hellénistique. Neuf Exposés suivis de Discussions / Entrétiens préparés et présidés par H. Flashar et O. Gigon. Vandoeuvres; Genève, 1986. P. 1‒28.

Kidd I.G. Posidonius and Logic // Les Stoïciens et leur logique / Ed. J. Brunschwig. Paris, 1978. P. 273‒283.

Kidd I.G. Posidonius as Philosopher-Historian // Philosophia Togata: Essays on Philosophy and Roman Society / Ed. M. Griffin, J. Barnes. Oxford, 1989. P. 38‒50.

Kidd I.G. Posidonius on Emotions // Problems in Stoicism / Ed. A. Long. London, 1971. P. 200‒215.

Laffranque M. Poseidonios d’Apamée. Paris, 1964.

Lorenz H. Posidonius on the Nature and Treatment of the Emotions // Oxford Studies in Ancient Philosophy. 2011. Vol. 40. P. 189‒211.

Malitz J. Die Historien des Poseidonios. München, 1983.

Paparazzo E. The Elder Pliny, Posidonius and Surfaces // The British Journal for the Philosophy of Science. 2005. Vol. 56. Issue 2. P. 363‒376.

Pfligersdorffer G. Studien zu Poseidonios. Wien, 1959.

Reinhard K. Kosmos und Sympathie. München, 1926.

Reinhard K. Poseidonios von Apameia // Pauly’s Real-Encyclopädie. 1953. Bd. XXII/1. Col. 558‒826.

Reydams-Schils G. Posidonius and the Timaeus: Off to Rhodes and back to Plato? // Classical Quarterly. 1997. Vol. 47(2). Р. 455‒476.

Rist J. Stoic Philosophy. Cambridge, 1969.

Schaublin C. Cicero, «De divinatione» und Poseidonios // Museum Helveticum. 1985. Vol. 42. P. 157‒167.

Schmidt K. Kosmologische Aspekte im Geschichtswerk des Poseidonios. Göttingen, 1980.

Solmsen F. Cleanthes or Posidonius? The Basis of Stoic Physics. Amsterdam, 1961.

Sorabji R. Chrysippus – Posidonius – Seneca: A High-Level Debate on Emotions // The Emotions in Hellenistic Philosophy / Ed. T. Engberg-Pedersen, J. Sihvola. Dordrecht, 1998. P. 148‒169.

Stevens J.A. Posidonian Polemic and Academic Dialectic: The Impact of Carneades upon Posidonius’ Περὶ παθῶν // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1993. Vol. 34. P. 229‒323.

Theiler W. Die Vorbereitung des Neuplatonismus. Berlin, 1930.

Tieleman T. Posidonius on the Void. A Controversial Case of Divergence Revisited // Space in Hellenistic philosophy: Critical studies in ancient physics / Ed. Ch. Horn, Ch. Helmig, G. Ranocchia. Leiden, 2014. P. 69‒82.

Van der Waerdt P.A. Peripatetic soul-division, Posidonius and Middle-Platonic moral philosophy // Greek, Roman and Bysantine Studies. 1985. Vol. 26. P. 373‒394.

White S. Posidonius and Stoic Physics // Bulletin of the Institute of Classical Studies. Supplement. No. 94: Greek and Roman Philosophy: 100 BC – 200 AD. Vol. I. Oxford, 2007. P. 35‒76.

Witt R.E. Plotinus and Posidonius // The Classical Quarterly. 1930. Vol. 24. No. 3‒4. P. 198‒207.

Wringe B. Posidonius on Emotions and Non-Conceptual Content // Prolegomena. 2011. Vol. 10(2). P. 185‒213.

Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М., 1979.

Столяров А.А. Физика Посидония: новаторство или стоический канон (К вопросу о том, был ли Посидоний «стоическим платоником») // Философский журнал. 2013. № 2. С. 35‒53.

Столяров А.А. Учение Посидония о душе (Эпизод психологических исканий в далёкие от нас времена) // Философия и культура. 2014. № 6(78). С. 814‒828.

Столяров А.А.