Справедливой войны теория


Автор А.В. Прокофьев
Заглавие Справедливой войны теория
Год 11/20/18
Aффилиация автора Институт философии РАН. 109240, Российская Федерация, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: avprok2006@mail.ru
DOI
Номер выпуска Выпуск 2018, Т. 1

1 Теория справедливой войны

Теория справедливой войны

 Справедливой войны теория – о совокупность дополняющих друг друга нормативных критериев (принципов), позволяющих разграничивать между собой случаи морально оправданного и неоправданного полномасштабного применения вооруженной силы. Принципы справедливой войны являются а) основой для внешней оценки и критики военно-политических решений и военных приказов, б) критериями принятия решений, которые обращены к деятелям, инициирующим войну или участвующим в ней. В своем классическом выражении теория справедливой войны включает в себя шесть принципов, регулирующих вступление в войну (принципы jus ad bellum), и два принципа, регулирующих процесс ведения военных действий (принципы jus in bello). Принципы ad bellum: 1) право начинать войну имеет лишь законная власть, 2) вступление в войну является морально оправданным только при наличии правого дела; 3) война имеет справедливый характер, если вступающая в нее сторона руководствуется только соображениями защиты правого дела (имеет добрые намерения); 4) справедливой может быть признана только та война за правое дело, у которой есть разумные шансы на успех; 5) применение военной силы для защиты правого дела является справедливым только после исчерпания всех невоенных способов решения конфликта (война должна быть крайним средством); 6) даже при соблюдении всех предыдущих условий война не будет справедливой, если связанные с ней потери несоразмерны отстаиваемому правому делу. Принципы in bello: 1) в ходе осуществления военных операций нонкомбатанты и объекты мирной инфраструктуры не должны становиться целью атак (смягчает жесткость этого принципа допустимость возникновения сопутствующих потерь нонкомбатантов и разрушений мирной инфраструктуры при атаке на комбатантов и военные объекты); 2) в ходе осуществления военных операций должна соблюдаться соразмерность между получаемыми в результате операции стратегическими и тактическими преимуществами и потерями комбатантов и нонкомбатантов обеих сторон. Некоторые теоретики вводят третий принцип in bello – принцип необходимости: в тех случаях, когда действия военнослужащих по достижению стратегических и тактических целей создают угрозу причинения вреда нонкомбатантам, они должны избирать такие средства достижения своих целей, которые причиняют наименьший вред.

Противостоящими теории справедливой войны позициями в вопросе о моральной оценке такого явления как война являются пацифизм, реализм и милитаризм. Теория справедливой войны разделяет с пацифизмом общую негативную оценку войны, но не поддерживает абсолютизацию этой оценки, придавая некоторым войнам статус вынужденных и морально оправданных для одной из воюющих сторон. Теория справедливой войны разделяет с реализмом признание неизбежности использование военной силы в качестве средства решения политических проблем в международных отношениях, но вводит при этом не только прагматические, но и сугубо моральные ограничения на использование этого средства. Вместе с тем, теория справедливой войны однозначно противостоит свойственному милитаризму признанию позитивной духовной и социально-политической роли войны и военной мобилизации общества.

История теории справедливой войны восходит к представлениям о нормативных ограничениях применения вооруженной силы, провозглашенных в античной этико-политической мысли. В средневековой христианской традиции, прежде всего, у Августина и Фомы Аквинского, были более или менее отчетливо сформулированы принципы законной власти, правого дела, добрых намерений. Начиная с «Декрета» Грациана, средневековые теологи и юристы выражали озабоченность бедствиями мирного населения. Развернутое представление обо всех шести принципах ad bellum и рудиментарное представление о принципах in bello присутствует у европейских мыслителей эпохи раннего Нового времени (религиозный вариант права войны поздних схоластов и секулярный – Гуго Гроция). В трудах по международному праву XVIII в., например у Э. Ваттеля, принципы справедливой войны уходят на второй план по отношению к менее требовательным правилам «регулярной войны», что приводит в следующем столетии к вытеснению jus ad bellum из политической этики и политического дискурса. Возрождение традиции справедливой войны и оформление ее основных положений в виде цельной и последовательной теории произошло в последней трети XX в. Центральной фигурой в этом процессе был американский политический философ М. Уолцер.

Нормативно-этическая методология, использующаяся в теории справедливой войны, включает в себя сложное сочетание деонтологических и утилитаристских критериев. Обоснование принципов справедливой войны и прояснение их содержания ведется в перспективе концепций социальной этики, которые утверждают существование коллективных моральных субъектов и отрицают его. Другое важное методологическое разграничение касается возможности или невозможности редуцировать принципы теории справедливой войны к критериям применения силы, касающимся отдельных личностей (правилам самообороны и назначения наказания). Наконец, необходимо отметить, что определенная часть теоретиков считает, что осуществляемое в пределах моральных ограничений применение вооруженной силы, не должно именоваться «справедливой войной». Современная теория справедливой войны занимается прояснением нормативного содержания перечисленных выше принципов, установлением их взаимосвязи, а также их комплексным применением к реальным военным конфликтам. Наиболее сложными частными проблемами теории являются вопросы о допустимости гуманитарных интервенций, войны-наказания, превентивной войны, о специфике принципов, регулирующих войны с участием негосударственных субъектов, а также гибридные, кибернетические войны и войны, в которых используются высокотехнологичные, в том числе, роботизированные и обладающие искусственным интеллектом вооружения

2 Формирование теории справедливой войны

Формирование теории справедливой войны

Античность. Хотя в своем классическом выражении теории справедливой войны сложилась только в XX в., она имеет богатую предысторию в этике, моральной теологии, юриспруденции и обычаях ведения войны. Для тех явлений, которые заложили основы теории справедливой войны, но еще не превратились в цельную и последовательную нормативную теорию, принято использовать понятия «традиция справедливой войны» или «доктрина справедливой войны». Сочетание слов «справедливая война» появилось древнегреческой философии, тогда же возникли центральная для теории справедливой войны формула – «конечной целью войны служит мир» и представление о том, что существуют категории населения вражеского государства, защищенные от причинения вреда в ходе военных действий [Платон, 2007, с. 293–295; Аристотель, 1984, с. 389, 619]. Однако решающее влияние на западноевропейскую традицию справедливой войны оказала римская этико-политическая мысль, в особенности, труды Цицерона. Справедливый характер, по Цицерону, имеет та война, которая является ответом на нарушение справедливого мира (мира без «противозаконий») и ведется в целях его восстановления [Цицерон, 1993, с. 67]. Другим условием справедливости войны является отказ государства, совершившего противозаконные действия, возместить ущерб и покарать виновных [Цицерон, 1993, с. 67]. Вместе с тем, Цицерон поддерживал не свойственный для традиции справедливой войны тезис, что война, ведущаяся ради славы и расширения владычества, морально обоснована [Цицерон, 1993, с. 68].

Средневековая христианская традиция. Существенный вклад в традицию справедливой войны внесли попытки раннехристианских теологов примирить агапический нравственный идеал с участием верующих в деятельности государственных институтов, включая армию. Амвросий Медиоланский, сохраняя безусловность требования «не противься злому» в отношении самообороны, вывел из под его действия применение силы для защиты ближнего. Именно в этой перспективе им рассматривалась справедливая война, которая тождественна войне, спровоцированной противозаконными действиями врага [Амвросий, 1995, с. 123, 152]. Аврелий Августин рассматривал войну со всеми ее ужасами и бедствиями как неизбежное для падшего мира явление [Augistine, 2006, p. 73]. Он довольно отчетливо артикулировал тот подход, который господствовал в традиции справедливой войны вплоть до XX в. Современные исследователи обозначают его с помощью формулировки «неприятие несправедливости» (в противоположность «неприятию войны») [Johnson, 2011, p. 174]. У Авустина можно обнаружить такие условия справедливого вступления в войну как правое дело (трактуемое в духе наказания за нарушение права, которое благотворно, в том числе, для самих нарушителей), законная власть и добрые намерения [Augustine, 2006, p. 73, 81– 82]. Другие принципы ad bellum и in bello выражены у него рудиментарно. В эпоху Средневековья нормативно-теоретические представления о справедливой войне подверглись влиянию движения за Божий мир, сосредоточенного на защите страдающего от войны мирного населения и ограничении количества правителей, имеющих право начинать войну. Заложивший основу средневековой традиции справедливой войны «Декрет» Грациана (пер. пол. XII в.) воспроизводит уподобление справедливой войны исполнению правосудного приговора, повторяет условия, соблюдение которых делает вступление в войну справедливым [Gratian, 2006, p. 112–113]. В нем присутствуют некоторые нормы, защищающие мирное население [Russell, p. 71]. Однако отождествление правителя, который имеет право начинать войну, с правителем, который не имеет над собой вышестоящей власти, появляется несколько позднее [Russell, p. 82]. Фома Аквинский предложил формулировки трех центральных принципов jus ad bellum (законная власть, правое дело, добрые намерения), которые в течение последующих столетий развивались и дополнялись католической моральной теологией (Фома Аквинский, 2013, с. 498–499). Из прочих принципов вступления в войну, у Фомы можно обнаружить только принцип пропорциональности (в рассуждении об оправданности вооруженной борьбы с тиранией (Фома Аквинский, 2013, с. 514)). Jus in bello содержится лишь имплицитно в категорическом общем запрете на убийство невиновных [Фома Аквинский, 2011, с. 216]. Предложенная Фомой концепция двойного эффекта применяется им только к индивидуальной самообороне, но не к ведению войны [Фома Аквинский, 2011, с. 217–219].

Поздняя схоластика. Неосхоластические представления о справедливой войне формировались на основе обобщения опыта первых европейских войн начала эпохи Нового времени и применения вооруженной силы в ходе создания испанской колониальной империи. Схоласты XVIXVII вв. преобразовали основные положения этики войны Фомы Аквинского в развернутую нормативную систему, которая развивалась в сложном взаимодействии с другой традицией теоретического осмысления войны – традицией «регулярной войны» (то есть формально правомерной и ведущейся по правилам). С точки зрения ее сторонников (центральная фигура А. Джентили), правители, вступающие в войну, обладают равным правом на применение военной силы, независимо от того, какие цели они преследуют. Это ведет к потере нормативного значения принципов правого дела и добрых намерений. Однако способы ведения войны, подобно действиям участников дуэли, должны подвергаться строгому нормативному регулированию [Reichberg, 2008; Kalmanovitz, 2108]. При определенном сходстве с политическим реализмом эта позиция в этике войны отличается от него тем, что а) отказ ее сторонников от применения двух упомянутых принципов связан не с ценностно-нормативным безразличием, а с практическими сомнениями в возможности установить, на чьей стороне правое дело, б) соблюдение ограничений ведения войны опирается не только на прагматические резоны. Некоторые схоластические концепции приближались к традиции регулярной войны, поскольку подчеркивали неочевидность правого дела во многих конкретных случаях и возможность наличия справедливых претензий к своему противнику у каждой из воюющих сторон [Bellamy, 2006, p. 55].

Поздние схоласты признавали справедливость как оборонительных, так и наступательных войн. С точки зрения Ф. де Витории и Ф. Суареса и, наступательная война с целью обращения язычников несправедлива [Vitoria, 1991b, p. 302; Vitoria, 1991a, p. 265–275; Suarez, 2015, p. 238]. Однако она является справедливой, когда вторжение на территорию какого-то государства осуществляется в ответ на тираническое отношение властей этого государства по отношению к своим подданным и на нарушение ими прав иноземцев на свободную торговлю и освоение пустующих земель [Vitoria, 1991a, p. 278– 288]. Нормативное содержание принципов разумных шансов на успех, крайнего средства и пропорциональности ad bellum обсуждалось поздними схоластами довольно широко, но оно не было оформлено в виде самостоятельных критериев, сравнимых по значению с законной властью или правым делом. Позднесхоластичесткая мысль приблизилась также к формулированию принципа разграничения, однако, в отличие от современных теоретиков справедливой войны, католические теологи начала эпохи Нового времени считали недопустимым атаковать не нонкомбатантов, а невиновных лиц [Vitoria, 1991b, p. 315]. Вынужденное причинение вреда невиновным регулируется, по их мнению, доктриной двойного эффекта и соображениями пропорциональности причиненного невиновным вреда достигаемому военному преимуществу [Vitoria, 1991b, p. 315–316; Suarez, 2015, p. 968–970].

Гуго Гроций. Представление о праве войны, свойственное Гуго Гроцию, опиралась две нормативные системы, регулирующие действия военных противников: естественное право и право народов, которые порождают, в свою очередь, «внутреннюю» и «внешнюю» справедливость. Право народов вводит довольно слабые ограничения, которые связаны с приданием войне «торжественного» характера («торжественная война» – война, официально объявленная суверенным государством) [Гроций, 1994, с. 124, 606–613]). Естественное право гораздо более рестриктивно и включает в себя требования, коррелирующие со всеми принципами теории, исключая принцип добрых намерений [Гроций, 1994, с. 532–533]. Обсуждая тематику правого дела, Гроций обосновывал право государств карать нарушения естественного порядка в любой точке мира, что было связано с вовлеченностью Гроция в обоснование колониальной политики Голландии [Гроций, 1994, с. 480, Tuck, 1999, p. 102–108]. Однако он не принимал свойственное сторонникам традиции регулярной войны убеждение в оправданности превентивных войн [Гроций, 1994, с. 188, 196]. Избегание военных способов решения конфликтов Гроций рассматривал в качестве обязанности правителей, что превращает войну в крайнее средство [Гроций, 1994, с. 189, 539–542]. Вероятность успеха, по его мнению, влияет на оправданность применения военной силы, поскольку вступающий в справедливую войну правитель, подобно судье, наказывающему нарушителя закона, должен быть существенно сильнее своего противника [Гроций, 1994, с. 552]. Соразмерность ad bellum и in bello, требующая от государств принимать в расчет не только собственные потери, но и потери противника, не влияет у Гроция на право войны, но служит важным проявлением милосердия [Гроций, 1994, с. 547–550, 579]. Причинение смерти в ходе военных действий женщинам, детям, священникам, земледельцам, ремесленникам и торговцам, равно как и убийство и порабощение пленных врагов, Гроций не считал нарушением права народов, но рассматривает как противоречащее естественному праву и добродетели милосердия [Гроций, 1994, с. 702–706].

Эмер де Ваттель. Если неосхоластические и гроцианские представления о нормативных ограничениях войны отражали опыт европейской колониальной экспансии, то дальнейшее развитие традиции справедливой войны было тесно связано с функционированием Вестфальской системы международных отношений. Это развитие происходило в рамках теорий, которые вслед за Гроцием пытались совместить аргументацию и выводы двух традиций военной этики – традиции справедливой войны и традиции войны регулярной. Самыми яркими примерами совмещения являются концепции Х. Вольфа и Э. де Ваттеля. Ваттель провозгласил приоритет «добровольного права народов» над «естественным правом». По «добровольному праву народов» каждая нация пользуется полной свободой и независимостью во внутренних делах [Ваттель, 1960, с. 30–32]. Применение к ней вооруженной силы может быть оправданным только в случае нарушения ею совершенных прав соседей [Ваттель, 1960, с. 439]. Такое нарушение имеет место в случаях нападения на другое государство, удержания несправедливо приобретенных территорий, усиления военной мощи, сопровождающегося агрессивными намерениями (Ваттель считал оправданной превентивную войну) [Ваттель, 1960, с. 446–454]. Однако в отсутствие полномочных судов установить, были ли нарушены совершенные права одного государства действиями другого, крайне затруднительно. Поэтому, за исключением очевидных случаев систематического немотивированного нападения на соседей, влекущих за собой мобилизацию международного сообщества для обуздания «беспокойной и преступной нации», принцип правого дела не имеет правовых последствий [Ваттель, 1960, с. 541]. «Добровольным правом народов» от государств категорически требуется лишь одно: вести «войну по форме», то есть соблюдать процедуру объявления войны и некоторые ограничения jus in bello [Ваттель, 1960, с. 451–462]. Эти ограничения вместе с гуманными обычаями войны перекрывают у Ваттеля основное нормативное содержание принципа разграничения в его современном понимании [Ваттель, 1960, с. 497–508, 516–524].

Упадок и возрождение (XIXXX вв.). В XIX в. произошла маргинализация традиции справедливой войны, а традиция войны регулярной и неприкрытый политический реализм превратились в идейный мейнстрим. Представления о jus ad bellum подверглись окончательному размыванию. Война стала восприниматься подавляющим большинством теоретиков, политиками и общественным мнением в качестве оправданной не потому, что она восстанавливает справедливость, а потому, что она позволяет продвинуть жизненно важные интересы государства. Существенным ограничением для инициации войн продолжали считать систему международных договоров, нарушение которых рассматривалось в целом как недопустимое. Сохранили определенное значение и процедурные правила вступления в войну, в которых присутствуют отзвуки возникшего в традиции справедливой войны тезиса, что применение вооруженной силы должно являться крайним средством. Этот реалистический поворот в отношении jus ad bellum сопровождался сохранением в силе требований jus in bello. Другими словами, в XIX – начале XX вв. война рассматривалась в качестве обычного способа разрешения межгосударственных противоречий, требующего более или менее строго ограничения применяемых средств [Neff, 2005].

Формирование нового мирового порядка после I Мировой войны вернуло в теоретическое обсуждение нормативных ограничений войны ряд представлений, свойственных традиции справедливой войны. Идеология Лиги наций была построена на предпосылке нормальности мира, поддержание которого является обязанностью каждого государства, и исключительности применения вооруженной силы в международном контексте. Хартия ООН также зафиксировала обязанность государств не прибегать к использованию силы или угрозы ею. Исключением являются меры, принятые для сохранения мира и безопасности Советом Безопасности ООН, и меры, принятые отдельными государствами в порядке коллективной или индивидуальной самообороны от нападения. Несмотря на то, что международные документы, связанные с деятельностью Лиги Наций и ООН, не использовали терминологию, свойственную для традиции справедливой войны, изменения в практике международных отношений привели к постепенной актуализации этой традиции и к ее превращению в более или менее стройную нормативную теорию.

Первые признаки этого процесса появились в католической моральной теологии. При этом традиционная версия обоснования справедливой войны подверглась в них некоторым изменениям. Постепенно сформировалось убеждение в том, что ключевой ценностью, на основе которой формируется представление о справедливой войне, является ценность минимизации вреда, причиняемого насилием. Ограниченное применение вооруженной силы справедливо, если оно способствует уменьшению интенсивности и количества войн. В этой связи исчезло упоминание наступательных справедливых войн и произошли изменения в составе принципов. В качестве отдельных принципов ad bellum были выделены требования, заставляющие руководителей анализировать возможные последствия своих военно-политических решений (разумных шансов на успех, крайнего средства, соразмерности ad bellum) [Johnson, 2005]. Новый набор принципов теории справедливой войны был закреплен в катехезисе и пасторском послании Национальной конференции католических епископов США «Вызов мира: обещание Бога и наш ответ» [Challenge of Peace, 1983]. Параллельные процессы происходили и в протестантской моральной теологии (ключевую роль здесь сыграли работы П. Рэмзи [Ramsey, 1961; Ramsey, 1968]. Несколько позднее началось возрождение секулярной концепции справедливой войны. Оно было инициировано М. Уолцером [Walzer, 2006]. Развитие секулярной теории справедливой войны и внедрение ее терминологического аппарата в политическую риторику были связаны с широким общественным обсуждением в США моральной оправданности войны во Вьетнаме.

Библиография

3 Методологические проблемы теории справедливой войны

Методологические проблемы теории справедливой войны

Теория справедливой войны и модели нормативной этики. Так как теория справедливой войны является нормативной этической теорией, то первым методологическим вопросом, связанным с ней, является вопрос о том, в каком отношении находятся ее принципы с основными теоретическими модели нормативной этики: деонтологической этикой, консеквенциализмом (уже – утилитаризмом) и этикой добродетели. Принципы справедливой войны на первый взгляд выглядят как деонтологические ограничения, наложенные на реализацию государствами своих прагматических целей. В этой связи теория справедливой войны часто рассматривают в качестве проекции деонтологической этики (этики запретов, обязанностей или прав) в военно-политическую сферу. В соответствии с утверждением M. Уолцера, теории справедливой войны наиболее полно может быть понята как «попытка признавать и уважать права отдельных и объединенных в сообщества людей» [Walzer, 2006, p. xxiiixxiv]. Дж. Чилдресс попытался вписать ее в этику обязанностей в духе У.Д. Росса [Childress, 1978, p. 430–431]. Однако принципы справедливой войны могут рассматриваться также в качестве нормативных выводов, имеющих консеквенциалистские посылки [Whitman, 2006; Shaw, 2015]. Проще всего такой интерпретации поддаются принципы соразмерности, разумных шансов на успех и крайнего средства, поскольку они прямо рекомендуют руководству государств и иных потенциальных субъектов военных действий анализировать последствия своих решений и выявлять на этой основе оптимальную практическую стратегию. Однако и первые три принципа jus ad bellum, так же как и принципы jus in bello, вполне могут быть проинтерпретированы консеквенциалистски (утилитаристки). Они могут восприниматься как средства минимизации суммы человеческих страданий или потерь во всех (утилитаризм правил) или только в стандартных (двухуровневый утилитаризм) ситуациях. В консеквенциалистскую трактовку справедливой войны хорошо вписывается и такое понятие многих концепций справедливой войны, как «чрезвычайная крайняя необходимость». Предельной крайней необходимостью обосновываются вынужденные нарушения принципов jus in bello [Walzer, 2006a, p. 251–268; Walzer, 2004a, p. 33–50]. Теоретикам, отстаивающим деонтологический характер теориии справедливой войны. (например, М. Уолцеру), трудно объяснить природу этого явления. А в рамках двухуровнего утилитаризма оно предстает частным случаем более общих особенностей морального мышления. Некоторые теоретики рассматривают теорию справедливой войны как соответствующий здравому смыслу синтез консеквенциалистских и деонтологических элементов [McMahan, 2007].

Концепции справедливой войны опирающиеся на этику добродетели сравнительно редки. Гораздо чаще поиск нормативной основы для моральной оценки войны в перспективе этики добродетели приводит исследователей к критике теории справедливой войны за избыточную формализацию и юридизацию нормативных критериев, внутреннюю противоречивость и расхождение с естественным восприятием войны как морального зла [Chan, 2012]. В этической теории встречается также утверждение, что особенности трех парадигм нормативной этики плохо соответствует различиям между концепциями обоснования ограниченного применения военной силы. Специфическими для теори справедлвой войны общими методологическими подходами некоторые теоретики считают не деонтологический, консеквенциалистский и аретологический, а концепцию потери государствами или отдельными людьми права на неприкосновенность и концепцию меньшего зла [Lazar, 2018, p. 22–23].

Предубеждение против несправедливости» и «предубеждение против войны». Второй методологический вопрос теории справедливой войны зафиксировал Дж.Т. Джонсон с помощью оппозиции «предубеждение против войны» и «предубеждение против несправедливости». Эту оппозицию, характеризующую нормативный фундамент представлений о морально оправданном применении военной силы, Дж.Т. Джонсон обнаружил, исследуя историю традиции справедливой войны. «Предубеждение против войны», по его мнению, является посылкой большинства современных концепций справедливой войны и возникло в истории идей довольно поздно. Война как таковая в этом случае считается морально предосудительным явлением, и теоретик ищет те условия, которые все же заставляют прибегать к ней. Выполнение принципов теории справедливой войны выступает именно в качестве условия преодоления презумптивного осуждения войны. Дж. Чилдресс оформил данную логику рассуждения с помощью разграничения между «предположительными» (prima facie) и «реальными» (actual) обязанностями [Childress, 1978, p. 435–441]. «Предубеждение против войны» ведет к ограничению случаев морально оправданного применения вооруженной силы случаями ответа на агрессию. С учетом особенностей современных военных технологий и международных отношений оно легко приводит к позиции условного, или практического, пацифизма. Противоположная посылка («предубеждение против несправедливости») коренится в августиновском понимании мира не как простого отсутствия ужасов и бедствий войны (насильственных смертей и страданий), а как «спокойствия порядка». Война в рамках этого подхода служит вполне легитимным средством установления и восстановления справедливого мира. В ряде современных концепций справедливой войны, включая концепцию самого Дж.Т. Джонсона, имеет место возвращение к этой теоретической установке [Wiegel, 2002; Novak, 2004; Johnson, 2005].

Легалистская парадима и индивидуалистический редукционизм. В дискуссиях последних десятилетий по вопросу обоснования принципов справедливой войны определились такие методологические подходы, как индивидуализм и коллективизм, а также концепция специфичности моральных ограничений войны и редукционизм. Коллективизм исходит из того, что принципы справедливой войны должны быть обоснованы в качестве правил взаимодействия организованных коллективных субъектов [Walzer, 2006a; Kutz, 2005; Zohar, 1994], а индивидуалисты осуществляют обоснование, отталкиваясь от прав или благосостояния индивидов [McMahan, 2009; Fabre, 2012; Frowe, 2014]. Сторонники концепции специфичности полагают, что принципы справедливой войны определяются непосредственно морально значимыми свойствами самого феномена войны [Walzer, 2006b; Benbaji, 2007; Estlund, 2007; Shue, 2008; Waldron, 2010, Lazar, 2012], а редукционисты считают, что такие принципы могут быть сведены к правилам применения силы в невоенном контексте (список сторонников в основном совпадает со списком сторонников индивидуализма).

С начала 2000-х гг. относительно двух этих оппозиций обсуждается исходная для процесса возрождения традиции справедливой войны в XX в. теоретическая модель. Ее автор, М. Уолцер, назвал ее «легалисткой парадигмой», а критики часто именуют «уолцеровской ортодоксией». Она исходит из «внутренней аналогии», то есть рассматривает права государств в международном сообществе как более или менее точно соответствующие правам индивидов внутри государственной правовой системы. В рамках легалистской парадигмы война обоснована только в случае самообороны (редкие исключения оговорены как модификации первоначальной модели), а все индивидуальные комбатанты и нонкомбатанты наделены равным моральным статусом, независимо того, к какой стороне они принадлежат (справедливо или несправедливо воюющей) [Walzer, 2006a]. Легалистская парадигма противостоит индивидуализму, поскольку государства, обладающие правами, М. Уолцер считает самостоятельными моральными субъектами. При этом ее не принято относить к редукционистским концепциям, поскольку «внутренняя аналогия» М. Уолцера является всего лишь аналогией, а не инструментом редукции. Редукционистскими концепциями являются те, которые не просто отталкиваются от общего структурного подобия войны и самообороны, а пытаются применить к моральной оценке людей, участвующих в войне, всю совокупность условий, которые делают морально обоснованным причинение вреда нападающему и третьим лицам в случае индивидуальной самообороны. Среди этих условий: а) продолжающийся характер нападения, б) применение силы в пределах, необходимых для отражения нападения, в) отсутствие альтернатив применению силы, в том числе, возможности отступления. В части обоснования применения силы редукционисткая теория справедливой войны апеллирует а) к потере нападающими иммунитета от применения силы, б) к тому, что причинение ущерба нападающим является меньшим злом, в) к ненамеренности причинения ущерба нападающим (разные варианты доктрины двойного эффекта).

Сочетание редукционистского и индивидуалистского подходов ставит под вопрос некоторые аспекты «уолцеровской ортодоксии» (в выявлении проблемных точек сыграли решающую роль исследования Д. Родина [Rodin, 2002] и Д. МкМэена [McMahan, 2009]. Если рассматривать войну как особую форму индивидуальной самообороны, то непонятно а) почему правым делом является только самооборона одного государства от агрессии другого, а не защита любых лиц от любых нападений, б) почему допустимо атаковать всех комбатантов противника, а не только тех, которые непосредственно атакуют, в) почему комбатанты справедливо воюющей стороны имеют те же самые права в отношении принципа соразмерности in bello, как и их противники, г) почему нонкомбатанты несправедливо воюющей стороны имеют равную неприкосновенность с нонкомбатантами стороны, которая воюет справедливо, и почему степень неприкосновенности первых одинакова, независимо от степени причастности к развязыванию военного конфликта, д) почему право на применение вооруженной силы дает любая агрессия, даже та, которая не создает существенной угрозы жизни и здоровью военнослужащих и гражданских лиц страны-жертвы (проблема «малых», «бескровных» или «политических», агрессий)? В последнем случае имеются в виду прецеденты, подобные начальной фазе Фолклендской войны 1982 г., и более чистые воображаемые кейсы.

Отвечая эти вопросы индивидуалистический редукционизм может идти двумя путями. Первый – трансформация некоторых требований, входящих в «уолцеровскую ортодоксию». 1. Предотвращение массовых нарушений прав человека в других странах становится полноценным правым делом (см. в разделе «Частные проблемы теории справедливой войны» о гуманитарной интервенции). 2. Комбатанты справедливо воюющей стороны объявляются неправомерной целью для смертельных атак противника, все военные операции которого рассматриваются как заведомо несоразмерные; при этом комбатанты несправедливо воюющей стороны считаются находящимися под защитой принципа соразмерности, но его требования оказываются слабее в сравнении с традиционным пониманием [McMahan, 2009, p. 15–32]. 3. Нонкомбатанты справедливо воюющей стороны также объявляются заведомо неправомерной целью для атак; при этом превращение нонкомбатантов несправедливо воюющей стороны в правомерный объект для причинения вреда зависит от степени их причастности к агрессивным действиям своего государства [McMahan, 2009, p. 203–231]. 4. Сужается круг морально допустимых атак на солдат противника, находящихся вне зоны военных действий и не участвующих в приготовлениях к будущим боям. 5. Выделяется класс агрессивных действий государства, вооруженный ответ на которые недопустим [Rodin, 2014].

Альтернатива радикальной трансформации требований теории справедливой войны состоит в обновлении обоснования некоторых из них. Аргументация в пользу того, что допустимо атаковать любого из комбатантов несправедливо воюющего противника, такова. Если война является организованной и разделенной на фазы самообороной индивидов от такого же организованного и разделенного на фазы нападения, то даже неатакующие комбатанты продолжают играть свою роль в агрессивных действиях собственной страны и, значит, являются правомерной целью для смертельной атаки [McMahan, 2004, p. 75–76]. Другой довод отталкивается от наличия в армии агрессора строгой системы соподчинения, которая задает единство деятельности всех входящих в нее военнослужащих. Эта коллективная деятельность нацелена на неоправданное причинение вреда комбатантам и нонкомбатантам государства – жертвы агрессии, что превращает атаку на каждого военнослужащего армии агрессора в оправданную [Rodin, 2008, p. 49–50].

Сохранению традиционного понимания принципа различия, с точки зрения сторонников индивидуалистического редукционизма, могут способствовать следующие обстоятельства. Нонкомбатанты несправедливо воюющей стороны, в отличие от комбатантов, находятся вне строгой системы соподчинения, не вовлечены в коллективное действие и поэтому не являются правомерными целями для атак [Rodin, 2008, p. 49–50]. В дополнение к этому, они не вносят достаточного личного вклада в агрессию для превращения в правомерную военную цель [Fabre, 2009]. Наконец, в отличие от комбатантов, которые предпринимают очевидные и легко фиксируемые действия, обозначающие их причастность к нападению (приносят присягу, надевают военную форму, берут в руки оружие и т.д.), причастность к нему отдельных нонкомбатантов невозможно точно определить, по крайней мере, в период ведения военных действий. Это создает повышенный риск уничтожения невиновных, что заставляет наделять неприкосновенностью все мирное население государства-противника [Frowe, 2014, p. 195–197].

Один из аргументов в пользу сохранения привычных границ допустимого при противодействии агрессии связан с эпистемологической стороной принятия политических решений. В случае «малых» («бескровных», «политических») агрессий никогда нельзя с точностью знать, что агрессор ограничится своими «малыми» притязаниями или не будет притеснять население захваченной территории. Другой аргумент касается эффективности такой системы международной безопасности, которая требует от государств воздерживаться от военного ответа на «малые» агрессии. Исполнение этого требования может превратить «малую» агрессивность в отношении соседей в крайне разрушительную общераспространенную международную практику [McMahan, 2014, p. 152–156]. Кроме того, допустимость вооруженного отпора «малым» агрессиям может определяться тем, что такие агрессии являются «малыми» лишь условно: в действительности они нарушают различные права множества граждан, подвергшегося нападению государства (то есть суммированный вред от них оказывается очень велик) [Frowe, 2015].

Коллективистский вариант интерпретации справедливой войны снимает перечисленные выше вопросы к «уолцеровской ортодоксии» без необходимости ее трансформировать или заново обосновывать. Однако он наталкивается на два существенных затруднения. Первое связано с тем, что принадлежность организованных коллективов (в особенности, таких «рыхлых» и неоднородных как нации) к числу моральных субъектов довольно трудно обосновать в рамках современной гуманистической морали. Второе затруднение (при условии, что коллективная моральная субъектность все же обоснованна) возникает в связи с тем, что в качестве коллективного субъекта, чьи права аналогичны правам индивидов, может выступать не только суверенное государство, но и иные сообщества, опирающиеся на коллективную идентичность – этнические группы, социально-политические движения и т.д. Это ведет к коллапсу свойственных легалистской парадигме представлений о законной власти и правом деле.

Споры о составе принципов теории справедливой войны. Применение различных методов обоснования самой по себе идеи справедливой войны и набора регулирующих войну моральных принципов порой ведет исследователей к существенным поправкам к стандартной модели теории справедливой войны, включающей в себя шесть принципов ad bellum и два принципа in bello. Прежде всего, попадает под сомнение разграничение принципов ad bellum и in bello, поскольку оно нарушает единство моральной оценки военного конфликта. В действительности уже начавшаяся война может превращаться из справедливой в несправедливую и наоборот, и это происходит не только в связи с нарушением двух принципов in bello, но и с изменением политических целей и политического статуса противников. Это означает, что принципы ad bellum применяются и после инициации войны. В нормативном отношении две группы принципов также тесно связаны между собой, как и в функциональном. И это касается не только встречающегося в jus ad bellum и jus in bello принципа соразмерности, но и принципа различия. Шесть принципов jus ad bellum также серьезно пересекаются по своему нормативному содержанию, и только введение специальных оговорок позволяет теоретикам сохранять их самостоятельность. Это дает некоторым исследователям основание для разработки альтернативных, с их точки зрения, более прозрачных в логическом отношении и экономичных, наборов принципов теории справедливой войны. Такие списки сосредоточены на соразмерности разных благ и зол, порождаемых военными действиями, и на ситуативной необходимости тех или иных военно-политических и просто военных действий [Frowe, 2018; Draper, 2015, p. 170].

Справедливая война или ограниченное использование вооруженной силы? Наконец, у некоторых исследователей вызывает нарекания использование в отношении морально оправданной войны понятия «справедливая». Это обусловлено двумя обстоятельствами. Первое связано с сомнением в том, что обоснование допустимости ограниченного применения вооруженной силы соответствует логике обоснования справедливых решений и институтов. Справедливость состоит в честном распределении приобретений и потерь совместного существования людей. Война же, пусть и морально оправданная, во многих отношениях выглядит как вынужденное отступление от принципов честного распределения потерь между людьми. Второе обстоятельство состоит в том, что понятие «справедливость» применяется для обозначения высшей морально-правой ценности и служит средством безусловной легитимизации действий (совершение справедливого поступка – однозначное благо). В силу этого присвоение войне характеристики «справедливая» способствует применению к ней принципа «цель оправдывает средства» и переводу ее бедствий и ужасов в пространство нормального [Chan, 2012; Кашников, 2014]. В целом, однако, специалисты по военной этике считают, что называть морально обоснованную войну «справедливой» вполне допустимо, поскольку описанные выше последствия предотвращает разграничение между войнами «справедливыми» (just wars) и «священными», то есть мотивированными религиозной или политической идеологией и ведущимися ради ее защиты и распространения (holy wars).

Библиография

4 Принципы вступления в войну

 Принципы вступления в войну

Законная власть. Первым принципом, регулирующим вступление государства в войну, является принцип законной власти. Соблюдение этого принципа сокращает общее количество субъектов, которые имеют право принимать решение о начале войны, ограничивает их круг теми, кто а) обладают наиболее полным контролем над процессом применения вооруженной силы, б) имеют наибольшие возможности по учету разнородной информации, в) с наибольшей степенью вероятности будут исходить из соображений общего блага, г) способны быть деятелями, уважающими иные принципы теории справедливой войны [Johnson, 1999, p. 28; Syse, Ingierd, 2005; Thomson, 2005, p. 155 и др.] Для некоторых исследователей главным основанием для наделения правом объявлять войну является способность политического субъекта быть эффективным участником международной системы предотвращения войн и, одновременно, таким объектом ее воздействия, который находится в пределах досягаемости [Pattison, 2008, p. 150]. Существуют два понимания принципа законной власти: формальное, или процедурное, и материальное, или содержательное [Сисе, 2007, с. 160]. Формальное понимание этого принципа требует, чтобы решение о начале военных действий принималось руководящим органом или лицом, которые уполномочены принимать такие решения конституцией суверенного государства. Именно это, по мнению сторонников формального понимания законности власти, обеспечивает перечисленные выше ожидания в отношении потенциальных инициаторов войны. Если рассматривать принцип законной власти содержательно, то его применение зависит от использующихся критериев легитимности власти. В свете содержательного понимания принципа могут существовать режимы, которые безупречны в конституционном отношении, но утратили свою легитимность, а также неконституционные режимы и политические организации и движения, приобретающие легитимный статус.

Между процедурным и содержательным пониманиями принципа присутствует глубокое практическое противоречие: первое имеет консервативный характер и уклон в сторону сохранения status quo, второе – ориентировано на поддержку социально-политических трансформаций. В рамках содержательного понимания законной власти при определенных условиях законность приобретают некоторые политические организации народов, не имеющих своей государственности, или иные сепаратистские и ирредентистские движения, а также движения, ставящие своей целью осуществить социальные или политические преобразования путем насильственной смены существующего в стране режима (революционные движения). Высокий уровень поддержки со стороны населения страны или членов какого-то сообщества, удостоверяемый теми или иными процедурами и даже просто событиями, превращает их в полномочных политических представителей этих коллективов. Соответствие целей упомянутых организаций и движений требованиям справедливости и высокая степень компетентности их руководства, проявляющаяся при реализации целей, являются дополнительными факторами их легитимизации.

В некоторых отношениях содержательное понимание принципа законной власти расходится с ожиданиями, обосновывающими его применение. Оно увеличивает количество потенциальных инициаторов справедливых войн, признает допустимость инициирования войны силами, имеющими меньшие организационные и информационные ресурсы, чем власти суверенного государства. Однако у него есть два существенных преимущества, оно: а) позволяет устранить большее количество случаев масштабной несправедливости, б) способствует тому, чтобы решение о начале или продолжении войны принимали только те структуры, которые в действительности являются представителями людей, несущих потери в ходе военных действий [Schwenkenbecher, 2013]. Дополнительные сложности содержательного понимания принципа связаны с неопределенностью неформальных критериев легитимности и с неизбежно возникающим непроясненным пересечением критериев законной власти и правого дела (войну за правое дело может вести только законная власть, но делает ее законной во многом именно наличие правого дела).

Отдельными спорными вопросами, связанными с принципом законной власти, являются а) вопрос о том, как понимать законную власть в случае, когда полномочия на ведение военных действий реализует или передает отдельной стране (странам) ООН или какая-то региональная международная организация, б) как на основе принципа законной власти должна регулироваться деятельность частных компаний, предоставляющих свои услуги в военной сфере [Pattison, 2008; Кашников, 2011]. Наряду с защитниками этого принципа в современной теории справедливой войны есть и его противники [Fabre, 2008, Reitberger, 2013].

Правое дело. Согласно принципу правого дела война должна вестись только ради установления, восстановления или сохранения справедливости, то есть быть ответом на совершение противником крайне весомых несправедливых действий. Некоторые исследователи разграничивают «достаточные» и «способствующие» проявления правого дела. «Достаточные» проявления заданы такими обстоятельствами, которые сами по себе оправдывают вступление в войну, делают ее справедливой (пример – отражение неспровоцированной агрессии). «Способствующие» проявления правого дела таковы, что отвечающее им применение военной силы допустимо или обязательно только в том случае, если война уже началась в качестве справедливой (пример – изменение политического режима, который в массовом порядке нарушает права человека, но не допускает геноцида, массовых убийств и т.д., то есть не превращается в объект гуманитарной интервенции). Сочетание любого количества «способствующих» проявлений правого дела, не является основанием для вступления войну [McMahan, 2005, p. 6–7; Hurka, 2005, p. 41–43]. Начиная с позднесхоластической традиции, теоретики обсуждают возможность наличия правого дела у обеих сторон военного конфликта. Для того, чтобы избежать абсурдного положения, возникающего в случае реализации такой возможности, в теории справедливой войны формируется представление об относительной весомости факторов, обосновывающих вступление в войну. Хотя у каждой из сторон могут быть свои справедливые претензии к противнику, совокупность таких претензий позволяет начинать войну только одной стороне [Coates, 1997, p. 151, McMahan, 2005, p. 20; Orend, 2006, p. 43–44].

В качестве парадигмальной для морали и международного права ситуации, в которой одна из сторон начинает войну, защищая правое дело, служит ситуация самообороны от агрессора: право государств осуществлять самооборону зафиксировано в ст. 51 Устава ООН. Но даже в этом случае сохраняются трудности применения обсуждаемого принципа. Они касаются фиксации факта агрессии в тех случаях, когда существует длительное противостояние сторон в виде вялотекущего пограничного конфликта. Является ли любое покушение на граждан и военнослужащих государства или любое нарушение границ живой силой и военной техникой противоположной стороны актом агрессии, создающим достаточный повод для справедливой войны? Согласно определению агрессии, утвержденному резолюцией 3314 Генеральной Ассамблеи ООН (1974), агрессией является «применение вооруженной силы государством против суверенитета, территориальной неприкосновенности или политической независимости другого государства». Однако это определение содержит оговорку о том, что рассматривать действия в качестве агрессии неоправданно, если эти действия или их последствия «не носят достаточно серьезного характера». Впрочем, с точки зрения теории справедливой войны, от признания оправданными ответных действий на малозначительные проявления враждебности может удерживать не отсутствие правого дела, т.е. отсутствие полноценной агрессии, а необходимость соблюдать другой принцип – принцип соразмерности (здесь возникает нормативно-логическая проблема, обусловленная присутствием критерия соразмерности как в виде части принципа правого дела, так и в виде самостоятельного принципа теории справедливой войны). Иные случаи правого дела (устранение угрозы нападения, наказание агрессора, защита государством прав человека за пределами собственных границ) являются еще более спорными и требующими специальных пояснений (см. раздел «Частные проблемы теории справедливой войны»).

Добрые намерения. Принцип добрых намерений предполагает, что в намерения принимающих решение о начале войны должностных лиц и коллективных органов должны входить только отражение агрессии или достижение иных целей, связанных с правым делом, а не получение выгоды, обретение славы, осуществление мести и т.д. Современная теория справедливой войны отбрасывает восходящую к теологии Августина связь этого принципа с вопросом о чистоте совести правителя (в политической жизни нет необходимости требовать от деятелей «чистоты воли» [Walzer, 2004b, p. 27]). Однако она сохраняет сам этот принцип в качестве нормативного препятствия для перерождения справедливых войн в несправедливые и для имитации справедливой войны. Естественно, что государство, начинающее войну за правое дело и завершающее ее победой, в каких-то случаях в качестве побочного эффекта получает определенные преимущества в отношении политического влияния или относительной экономической мощи. Это обстоятельство носит неустранимый характер и не может служить поводом для морального неодобрения. Существенные моральные проблемы начинаются тогда, когда получение таких преимуществ и достижение других целей, не связанных с правым делом, начинает определять масштаб и характер военных действий. Защита своего или чужого законного интереса превращается в таких случаях в простой предлог для установления контроля над территориями, получения экономической выгоды, реванша за прошлые поражения. Именно такую политическую стратегию и запрещает принцип добрых намерений [Cole, 2010].

Сложность применения этого принципа для оценки военно-политических событий связана с его обращенностью в прошлое. Подлинные планы воюющих сторон обычно не известны внешним наблюдателям, а их реализация позволяет выносить суждение лишь через какое-то время спустя после начала военных действий. Но если учитывать то, что принципы справедливой войны служат не только для внешней оценки политических решений, но и для саморегулирования лиц, принимающих решения, то принцип добрых намерений обращен и в будущее. Он способствует формированию рефлексивного, разборчивого отношения политиков к целям применения вооруженной силы. Этот принцип также важен в качестве нормативного требования, связывающего справедливую войну и справедливое послевоенное урегулирование [Orend, 2000, p. 190; Koeman, 2007, p. 212]. Сугубо теоретическая проблема, возникающая в связи с присутствием принципа добрых намерений в составе принципов ad bellum, состоит в том, что в отрыве от христианской религиозно-нравственной традиции и вопроса о спасении души воинов и государя, все его нормативное содержание легко поглощается динамическим (т.е. растянутым во времени) применением принципа правого дела.

Разумные шансы на успех. Принцип разумных шансов на успех гласит, что военные действия не могут считаться морально обоснованными, если шансы на победу крайне малы. Война является слишком тяжелым в моральном отношении событием, чтобы инициировать ее без достаточной уверенности в том, что поставленные цели могут быть достигнуты. Принцип имеет разные следствия в отношении к разным типам справедливых войн. В неосхоластической традиции справедливой войны он применялся лишь по отношению к тем войнам, которые не являются ответом на нападение («наступательным войнам»). И действительно, лишь в случае наступательных войн за правое дело (например, гуманитарной интервенции, превентивной войны, военной защиты союзника) у планирующей вступить в войну стороны есть полноценная возможность для того, чтобы оценить свои шансы на победу и на этой основе вступить в войну или удержаться от этого. Однако и в случае самообороны («оборонительной войны») имеется альтернатива военному противодействию – это капитуляция или удовлетворение отдельных требований агрессора, не сопровождающееся капитуляцией. Такие меры могут быть оправданы тем, что они позволяют избежать жертв, которые не способствуют достижению справедливой цели. Применение принципа разумных ограничено характером военной кампании: критерий разумных шансов на успех теряет смысл в условиях, когда агрессор стремится уничтожить или в буквальном смысле слова поработить народ воюющего с ним государства. Если перед подвергшимся агрессии народом стоит выбор: быть уничтоженным, сражаясь, или быть уничтоженным после капитуляции, то отсутствие шансов победить не является аргументом против вступления в войну за правое дело [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 116].

Первая трудность применения принципа разумных шансов на успех состоит в том, что само понятие военного успеха довольно неопределенно. Классическая военная победа над армией противника не всегда является синонимом успеха. При отражении агрессии иногда успехом будет не победа, а нанесение противнику таких потерь, которые не позволят ему лишить свою жертву независимости. В других случаях вооруженное сопротивление агрессору может позволить государству-жертве улучшить свои позиции на послевоенных переговорах или привлечь к конфликту внимание международного сообщества. [Habour, 2011; Yuchun Kuo, 2014]. И, наоборот, в ходе гуманитарной интервенции разгром войск режима, который совершает массовые и наиболее серьезные нарушения прав человека, никак не может считаться успехом в войне; он является лишь первым шагом к политическим изменениям, ради которых велись военные действия. Успех таких войн оценивается в долговременной перспективе послевоенного обустройства подвергшегося интервенции государства (см. раздел «Частные проблемы теории справедливой войны»). Вторая трудность носит нормативно-эпистемологический характер. Она связана с ограниченной способностью правительств предсказывать исход военных действий (определять шансы на успех), и устанавливать тот порог вероятности, за которым ожидание успеха является действительно разумным [Begby, Reichberg, Syse, 2012, p. 335]. Третья трудность связана с предвзятостью этого принципа по отношению к слабым участникам военных конфликтов [Orend, 2006, p. 59; Habour, 2011, p. 233; Yuchun Kuo, 2014, p. 102]. Сторона, ведущая войну за правое дело, но не способная достичь успеха, и ее противник-агрессор предстают в свете этого принципа как два государства, в одинаковой степени несправедливо использующих вооруженную силу, что противоречит здравому смыслу.

Крайнее средство. В соответствии с принципом крайнего средства вступление государства в войну морально оправдано только в том случае, если его руководством предварительно испробованы все доступные невоенные способы разрешения противоречий с противником – переговоры, нацеленные на поиск компромисса, посредничество других государств или международных организаций, а также давление на потенциального агрессора или репрессивный режим, исключающее применение вооруженной силы (ограничение или разрыв дипломатических отношений, экономические санкции, угроза начать военные действия и т.д.) [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 37, 141–142; Lango, 2009, p. 119]. Этот принцип исключительно важен в случаях, когда речь идет о находящихся на грани войны государствах, располагающих оружием массового уничтожения. Однако конкретная граница, за которой мирные средства следует признать не сработавшими, всегда очень неопределенна. Довольно часто нельзя с уверенностью утверждать, сохраняется ли еще возможность взаимно приемлемого мирного разрешения конфликта или же продолжение его поиска играет на руку будущему агрессору, а может быть, и увеличивает его аппетиты. Схожая ситуация имеет место, когда международному сообществу приходится реагировать на массовые убийства и иные серьезные нарушения прав человека в каком-то из суверенных государств. Поэтому мирные средства разрешения международных конфликтов сами должны оцениваться на предмет того, не содержат ли они элементов неразумного риска. В свете этого обстоятельства сугубо процедурное понимание принципа (сначала невоенные средства, затем – война) сменяется таким его пониманием, при котором вступление в войну должно оцениваться наряду со всеми доступными альтернативами на основе критерия необходимости [Uniack, 2018]. Применение принципа крайнего средства требует учитывать не только возможную результативность невоенных средств давления на потенциального агрессора или государство, допускающее масштабные нарушения прав на своей территории, но и масштаб их негативных последствий. В современном мире некоторые из невоенных средств (например, экономические санкции или блокада торговых путей) имеют не меньший разрушительный эффект, чем ограниченные военные операции, и действуют еще менее избирательно, чем сила оружия [Shue, 2018, p. 263; Begby, Reichberg, Syse, 2012, p. 335].

Соразмерность. Принцип соразмерности применяется в тех ситуациях, когда у государства есть шансы победить в военном конфликте, однако победа, исправляющая несправедливость, будет стоит слишком многих человеческих жизней и иных потерь. Нормативный смысл этого принципа по-разному конкретизируется в зависимости от интерпретации понятия «соразмерность» и тех благ и зол, которые требуется соотносить между собой. Соразмерность может пониматься как простое превышение позитивных последствий вступления в войну над негативными [Johnson, 1999, p. 27–28], как отсутствие избыточного превышения негативных последствий над позитивными [Lackey, 1989, p. 40–41] или же как отсутствие избыточных негативных последствий по отношению к весомости правого дела. Первое понимание часто критикуется как необоснованно рестриктивное и ведущее к признанию невозможности справедливых войн. В отношении тех благ и зол, которые подлежат учету в контексте принципа соразмерности ad bellum, также сформировались ограничительное и расширительное понимания. При ограничительном понимании должны учитываться только возможные потери самой воюющей стороны и те военные и невоенные потери противника, которые непосредственно наносят ее действия. За иные потери сторона, вступающая в войну, отвечать не должна и поэтому не должна включать их в свои предвоенные расчеты [Lee, 2012, p. 89]. Расширительное понимание предполагает необходимость учитывать а) широкий ряд отрицательных последствий, возникающих в результате ответа противника на начало военных действий против него (включая потенциальные репрессии против каких-то категорий населения, применение оружия массового поражения и т.д.) (Shue, 2018, p. 264–267), б) вред, который могут причинить неконтролируемые и плохо прогнозируемые форс-мажорные факторы, начинающие действовать уже в ходе войны [Rodin, 2015, p. 685–686]. Однако у такого расширения учитываемых благ и зол имеются свои границы. Некоторые теоретики предостерегают от включения в число требующих учета положительных последствий войны, тех, которые не имеют отношения к «достаточным» или «способствующим» проявлениям правого дела (например, таких, как смягчение внутриполитических кризисов или благоприятные экономические изменения) [Hurka, 2005, p. 40–43]. Самые существенные трудности с применением принципа соразмерности, как и с применением двух предыдущих принципов, связаны с невозможностью точных прогнозов, в данном случае, прогнозов, касающихся длительности и интенсивности военных действий и содержания решений, принимаемых всеми силами политическими, которые участвуют в войне.

Библиография

5 Принципы ведения войны

Принципы ведения войны

Разграничение. ринцип разграничения веками формировался в истории военного этоса и международного права и в наше время закреплен в международных соглашениях, центральным элементом которых являются Женевские конвенции 1949 г. Опорой принципа являются гуманитарные соображения (необходимость минимизации бедствий войны), фактор отсутствия угрозы военнослужащим со стороны мирного населения и прагматические опасения воюющих сторон, связанные с превращением войны в тотальную. Принцип запрещает превращать нонкомбатантов и мирную инфраструктуру противника в цель для военных атак. При этом группа комбатантов не совпадает с группой военнослужащих, поскольку раненые и пленные военнослужащие переходят в разряд нонкомбатантов, а рабочие военных производств считаются комбатантами [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 188–197]. Кроме того, понятие военнослужащего слабо применимо к условиям войны с партизанами, хотя и в ней требуется разграничение комбатантов и нонкомбатантовм [Сисе, 2007, с. 117]. Принцип разграничения не всегда может соблюдаться в его абсолютной строгости. Условия современной войны таковы, что ведение эффективных военных действий невозможно без жертв среди нонкомбатантов и разрушения невоенных объектов, т.е. без так называемых «сопутствующих потерь» («сопутствующего ущерба»). Одним из критериев определения оправданности или неоправданности таких потерь является доктрина двойного эффекта. Если потери мирного населения возникают как побочное следствие атаки на военные цели, то они могут быть оправданными; если они наносятся для оказания влияния на решения политического и военного руководства противника, то являются недопустимыми (стратегические бомбардировки в сравнении с устрашающими) ([McMahan, 2009b; Lippert-Rasmussen, 2014; Tadros, 2018] с оговорками и уточнениями: [Kamm, 2012, p. 24–35]). Разграничение непосредственных целей и побочных последствий атаки не позволяет определить оправданность сопутствующих потерь изолированно от других факторов. Для того, чтобы причинение таких потерь было морально допустимым, их побочный характер должен совмещаться с их соразмерностью целям, достигаемым с помощью атаки. Однако эта сторона доктрины двойного эффекта связана уже со следующим принципом jus in bello (соразмерностью). Некоторые теоретики, например М. Уолцер, считают, что ограничения, содержащиеся в доктрине двойного эффекта, теряют свою нормативную силу в случаях «чрезвычайной крайней необходимости» [Walzer, 2006a, p. 255–263].

Соразмерность. В соответствии с принципом соразмерности in bello недопустимо проводить военные операции, сопровождающиеся такими жертвами и разрушениями, которые несоразмерны тактическим и стратегическим преимуществам, получаемым от их успешного проведения. Так как минимизация собственных потерь (как среди комбатантов, так и среди нонкомбатантов) вытекает непосредственно из профессиональных функций военачальников и командиров, то принцип соразмерности касается в основном отношения к потерям противоположной стороны конфликта. Некоторые теоретики считают, что соразмерность in bello должна соблюдаться исключительно по отношению к сопутствующим потерям нонкомбатантов противника. Даже соответствуя принципу двойного эффекта, такие потери или же риск их возникновения могут оказаться слишком большими, чтобы считать военную операцию морально допустимой. Военачальники, командиры и отдельные солдаты, совершающие действия, которые приводят к потерям такого масштаба или создают риск их возникновения, нарушают право нонкомбатантов на «должную заботу» [Walzer, 2006a, p. 156; Schwenkenbecher, 2014]. С точки зрения других теоретиков, принцип соразмерности in bello требует от командиров стремиться к тому, чтобы потери среди военнослужащих противника также не выходили за пределы минимума, необходимого для реализации стратегических и тактических целей. Дж. Мкмeэн предлагает в этой связи обсуждать отдельно два вида соразмерности in bello: узкую (касающуюся тех, кто служит правомерной целью для смертельных атак) и широкую (касающуюся тех, кто такой целью не является) [McMahan, 2009, p. 21]. Нормативное содержание принципа соразмерности может в большей или меньшей степени приближаться к правилу паритета потерь. При наибольшем удалении от этого правила несоразмерными являются лишь в буквальном смысле «излишние» потери противника. Однако если с помощью нанесения потерь противнику можно сохранить жизнь или здоровье хотя бы одного собственного военнослужащего или гражданского лица, то эти потери могут быть сколь угодно большими. Приближение к правилу паритета происходит в тех вариантах теории справедливой войны, которые вводят некую асимметричную пропорцию между предотвращенными потерями собственных военнослужащих и требующимися для сохранения их жизни потерями противника. В отношении нонкомбатантов противника асимметрия этой пропорции убывает или заменяется на соотношение 1:1 [Hurka, 2005, p. 57–66].

Варварские и бесчеловечные вооружения. На пересечении обоих принципов in bello находится деятельность по ограничению применения в ходе войны варварских и бесчеловечных вооружений. Первое обстоятельство, требующее отнести определенный вид оружия к этой категории, имеет прямое отношение к принципу различия. Вооружения рассматриваются как недопустимые для применения (или требующие специальных ограничений применения), если они носят неизбирательный характер, то есть у использующей их стороны нет возможности обеспечить неприкосновенность нонкомбатантов. Второе обстоятельство относится к самому характеру воздействия вооружений вне зависимости от того, кто будет целью атаки – военнослужащий противоположной стороны или гражданское лицо. Оно соотносится с принципом соразмерности. Вооружения рассматриваются в качестве недопустимых для применения (или требующих специальных ограничений применения), если они приводят к чрезмерным повреждениям и излишним страданиям тех людей, которые подвергаются их воздействию. Усилия по запрещению или ограничению бесчеловечного и варварского оружия предпринимались начиная со второй половины XIX в. Сегодня регулирование обычных вооружений такого рода обеспечивается на основе Конвенции о запрещении или ограничении применения конкретных видов обычного оружия, которые могут считаться наносящими чрезмерные повреждения или имеющими неизбирательное действие (1980). Протоколы этой конвенции и примыкающие к ним документы запрещают или ограничивают применение таких видов вооружений, как 1) оружие, осколки которого не фиксируются в теле жертвы при помощи рентгеновских лучей; 2) мины ловушки; 3) зажигательное оружие; 4) ослепляющее лазерное оружие. Отдельную проблему для теории справедливой войны представляет возможное использование оружия массового уничтожения, которое, по определению, неизбирательно и чрезмерно разрушительно. В настоящее время действуют международные соглашения о запрете разработки, производства, накопления и применения химического и биологического оружия. Однако глобальное соглашение такого рода в отношении ядерного оружия сегодня фактически невозможно, поскольку каждое государство, обладающее им, в условиях недоверия своим партнерам рассматривает ядерные арсеналы как ведущий фактор обеспечения национальной безопасности. Устранение ядерного оружия могло бы осуществиться в иных международных реалиях, но сейчас, несмотря на все опасности, связанные с нарушением режима его распространения или случайной инициацией ядерного конфликта, ядерное оружие играет роль фактора, ограничивающего возможность прямых военных столкновений между основными геополитическими силами [Нравственны ограничения войны, 2002, с. 180–182].

Библиография

6 Частные проблемы теории справедливой войны

Частные проблемы теории справедливой войны

Гуманитарная интервенция. Под гуманитарной интервенцией понимаются помощь и защита, которые предоставляются населению (группам населения) какого-то государства без согласования с его правительством. Осуществление помощи во многих случаях и предоставление защиты – во всех требуют использования внешней военной силы на территории суверенного государства. Довольно часто эта военная сила используется непосредственно против армии той страны, которая подверглась интервенции. В качестве правомерного основания для начала гуманитарной интервенции рассматриваются массовые нарушения прав человека, возникающие в результате действий репрессивного режима, в ходе гражданского конфликта, дезинтеграции государственных структур или как следствие стихийного бедствия. Инициаторами гуманитарной интервенции могут быть отдельные государства, союзы государств, международные организации.

Критика гуманитарной интервенции может носить сугубо нормативный характер (опираться на принципы законной власти и правого дела). Такая критика использует апелляцию к неприкосновенности национального суверенитета. При понимании государства в качестве самостоятельного морального деятеля, а законности власти – в качестве сугубо формального критерия, гуманитарная интервенция заведомо неоправданна. Однако этот тезис противоречит глубоко укоренному убеждению в том, что масштабные злодеяния, совершенные государством или при его попустительстве, должны быть остановлены, а виновные в них – наказаны. Генеральный секретарь ООН К. Аннан выразил это противоречие в виде вопроса: «Если гуманитарная интервенция действительно является неприемлемым ударом по суверенитету, то как нам следует реагировать… на грубые и систематические нарушения прав человека, которые противоречат всем заповедям человеческого бытия?» [Аннан, 2000, с. 19–21]. Ответом на вопрос К. Аннана стала разработка международных документов, которые фиксируют так называемую «ответственность по защите» («обязанность защиты») (они сохраняют пока рекомендательный характер). В этих документах произошло переосмысление понятия государственного суверенитета, которое понимается теперь как одновременно право контроля над территорией и обязанность всесторонне защищать проживающее на этой территории население. В случае неспособности государства защитить свое население, обязанность защиты переходит к международному сообществу [Bellamy, 2008; Pattison, 2010; Gözen Ercan, 2016].

С точки зрения методологии теории справедливой войны, охарактеризованной во разделе «Методологические проблемы теории справедлвиой войны», переход от абсолютизации национального суверенитета к концепции «ответственности за защиту» тождественен переходу от коллективизма и концепции специфичности моральных ограничений войны к индивидуалистическому редукционизму. В этой связи возникает другой нормативный аргумент против гуманитарной интервенции. Атаки на военнослужащих государства – объекта гуманитарной интервенции и на его инфраструктуру, поддерживающую жизнь множества мирных граждан, могут оказаться атаками против тех людей, которые не ответственны за этнические чистки или геноцид (т.е. не являются правомерной военной целью). Однако такой вывод не имеет достаточных оснований. Военнослужащие, не участвующие в преступлениях, но воюющие против гуманитарных интервентов, остаются правомерной целью атаки, поскольку они содействуют совершению преступлений, обеспечивая дополнительную безопасность преступникам, и поскольку атакуют тех, кто не превратился правомерную цель атаки [Leveringhaus, 2012; McMahan, 2012, p. 285–292].

Другой вариант критики гуманитарной интервенции – нормативно-практический (опирающийся на принципы соразмерности и разумных шансов на успех). Он основывается на невозможности достичь главной цели подобных военных действий, а также на радикальном перевесе отрицательных последствий самих гуманитарных интервенций и их международного признания над положительными. Отрицательные последствия подразделяют на два типа: 1) последствия добросовестных попыток отреагировать на массовые нарушения прав человека, 2) последствия манипулятивного использования риторики гуманитарных интервенций [Coady, 2108, p. 8]. Среди последствий первого типа: 1. Размывание представления об исключительности использования военной силы в качестве политического инструмента. 2. Резкая морализация военных конфликтов, способствующая формированию бескомпромиссной и прямолинейной военной политики. 3. Значительное увеличение потерь и разрушений, связанное с кумулятивным эффектом интервенции и внутреннего гражданского конфликта. 5. Вынужденная полная поддержка «гуманитарными интервентами» какой-то одной из сторон гражданского конфликта и игнорирование совершаемых ею военных преступлений. 6. Малая вероятность создания устойчивых, соблюдающих права человека политических режимов в ходе послевоенного обустройства страны, которая подверглась гуманитарной интервенции [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 302–305, 308–310; Challenges for Humanitarian Intervention, 2018]. Последствия второго типа связаны с тем, что а) гуманитарными лозунгами могут пользоваться государства, пытающиеся вооруженной силой расширить сферу своего влияния, (гуманитарные интервенции превращаются в маску современного империализма) [Хомский, 2000], б) сепаратистские, иредентистские и революционные движения, понимая, что в тяжелый и кровопролитный гражданский конфликт с необходимостью вмещаются гуманитарные интервенты, могут сознательно идти на его создание или обострение [Kuperman, 2008]. Впрочем, нормативно-практические возражения заставляют вести речь не о моральной сомнительности гуманитарных интервенций, а о весьма ограниченном круге случаев, когда они оказываются оправданными. Осознание этого положения требует создания полномочных международных институтов, регулирующих данную практику, и строгих процедур, предшествующих применению внешней военной силы для защиты прав человека в пределах границ суверенного государства.

Война-наказание. Военные действия, представляющие собой акт наказания, в классической традиции справедливой войны считались одним из образцов войны, ведущейся за правое дело. Однако в политической этике XX в. перестали рассматриваться в качестве таковых, несмотря на то, что политическая риторика того времени, связанная с конкретными войнами, была наполнена метафорами кары, возмездия, справедливого воздаяния. Основной причиной исключения наказания из числа разновидностей правого дела являлось осознание того, что условия справедливого наказания и условия справедливого вступления в войну серьезно расходятся между собой. Парадигмальный случай наказания касается отдельного человека, чья вина в уже совершенном нарушении закона тщательно исследована в ходе соревновательного судебного процесса. Карательное воздействие на него определяется степенью вины и строгими нормами уголовного законодательства. Поэтому наказание требует беспристрастного суда, который не может быть отдан в руки пострадавшего, склонного искажать как мотивы, так и весомость нанесенного нарушителем ущерба. Другим условием справедливого наказания является наличие столь же беспристрастной системы реализации правовых санкций. Война, напротив, является наказанием, полностью отданным в руки самого пострадавшего (его союзников). Кроме того, это такое наказание, которое наносит ущерб не тем, кто виновен в нарушении, а тем, кто оказался целью вооруженной атаки в виду сложившейся стратегической или тактической обстановки. В последние два десятилетия предубеждение по отношению к войне-наказанию начало смягчаться. Это связано с ростом популярности идеи расширения полномочий надгосударственных международных структур и с началом активного обсуждения в категориях теории справедливой войны противодействия мировому терроризму.

Существует два основных пути придания легитимности войне-наказанию. Первый – уподобляет решения международных структур приговорам честного уголовного суда, а применение вооруженной силы – деятельности правоохранительных органов. Для сохранения оправданности этой аналогии Д. Любен рассматривает в качестве военной силы, которая исполняет решения международных структур, армии стран, не имеющих прямого отношения к конфликту [Luban, 2012, p. 327]. Существенным затруднением этой аргументации является то, что даже в случае возникновения идеальных институтов международного правосудия воюющие по их поручению армии никогда не смогут сохранить роль беспристрастного судебного исполнителя. Сторонник второго пути, Дж. Мкмэен, пытается использовать опыт обоснования наказаний, опирающегося не на идею воздаяния, а на идею сдерживания преступника [McMahan, 2008, p. 82]. Однако в итоге они обосновывают скорее особый вариант превентивной войны, чем войну-наказание. При этом оба пути обоснования войны-наказания неспособны стать основой для убедительного ответа на вопрос о том, почему допустимо наказание невиновных солдат и гражданских лиц государства за прегрешения его политических и военных лидеров. Единственная открытая для защитников войны-наказания возможность решения этой проблемы состоит в том, чтобы опираться на самую радикальную, противоречащую гуманистической морали интерпретацию коллективной ответственности.

Превентивная война. Особой разновидностью войн, претендующих на моральную обоснованность, являются войны, цель которых не отражение уже реализующейся, а предупреждение готовящейся агрессии. Основная связанная с ними моральная дилемма такова. С одной стороны, государство-агрессор, наносящее удар первым и в выгодный для себя момент, получает значительные стратегические преимущества. Оно имеет возможность навязать противнику свой план войны и тем увеличивает свои шансы на победу. В этой связи требовать от жертвы планирующейся агрессии дожидаться начала военных действий против нее было бы несправедливым. С другой стороны, при применении силы до начала нападения игнорируется несколько важных обстоятельств: а) возможности того, что противник откажется от своих планов, б) вероятности неправильной оценки намерений противника, в) зависимости решений противника о начале военных действий от становящихся ему известными мер противоположной стороны (таких как мобилизация, развертывание войск и вооружений и т.д.) На их фоне признание любых форм вооруженного предупреждения агрессии правым делом резко увеличивает общее количество войн.

Одним из ответов на эту дилемму является разграничение упреждающего удара, осуществляющегося в условиях прямой подготовки агрессором будущих военных действий, или в условиях неминуемой и достаточной угрозы, и превентивной войны, которая призвана остановить усиление военной мощи враждебного государства. При этом упреждающий удар может быть оправдан, но только в том случае, если намерения противника очевидны, а получаемые им преимущества от выбора удобного времени для начала военных действий слишком велики. В свою очередь, превентивная война заведомо несправедлива [Нравственные ограничения войны, 2002, с. 51–53; Сисе, 2007, с. 148–54; Rodin, 2007; Crawford, 2007].

Другой способ решить моральную дилемму предупреждения агрессии состоит в создании концепции обоснованной превентивной войны (у Д. Любэна – «ограниченной теории превентивной войны»). Этот шаг связан с невозможностью полноценного упреждения в случае использования противником современных, молниеносно действующих вооружений и с появлением реальной возможности попадания оружия массового уничтожения в руки государств-изгоев или террористических сетей. Государство-изгой ведет такую внешнюю политику, в рамках которой непосредственная подготовка агрессии и ее предварительная подготовка слабо различимы. Террористическая сеть также находится в состоянии перманентной подготовки новых атак и поэтому является правомерным объектом для применения вооруженной силы в любой момент своего существования. По мнению Любэна, при совмещении этих особенностей государств-изгоев и террористических сетей с возможными последствиями попадания в их руки ядерного, химического или биологического оружия свойственное легалистской парадигме отрицательное отношение к превентивной войне обосновать уже невозможно. Такая война будет оправдана как против государства-изгоя, так и против государства, передающего оружие массового уничтожения террористам [Любэн, 2016]. Для современных сторонников допустимости некоторых превентивных войн свойственен поиск так называемых «эпистемологических порогов» уверенности во враждебных намерениях противника, при преодолении которых вероятность будущей агрессии следует рассматривать как ее неизбежность [Dipert, 2006].

Война с участием негосударственных субъектов. Война с негосударственными субъектами военных действий (партизанскими движениями, подпольными сетями сопротивления и т.д.) также заставляет дополнять и переосмыслять теорию справедливой войны. В ее модифицированных для этого контекста версиях действия воюющих сторон, обладающих разным статусом, подчиняются разным наборам нормативных критериев. Модифицированные версии выглядят как результат избирательной приостановки и избирательного ослабления принципов jus ad bellum и jus in bello. Так, в предложенной Н. Фоушином «неклассической теории справедливой войны», принцип законной власти сохраняет свое значение для государства, но не может иметь значения для партизанского движения. Данное положение сохраняется для принципа разумных шансов на успех, поскольку ни одно движение против существующей власти не в силах точно оценить свои шансы. Принцип правого дела ослабляется по отношению к государству в части, касающейся условий упреждающего удара и недопустимости превентивных действий. В противном случае любое государство будет изначально обречено на провал в своей борьбе с мятежниками или сепаратистами. То же самое происходит с принципом крайнего средства, поскольку переговорный процесс с мятежниками автоматически легитимирует их статус, а такие меры, как дипломатическое давление и санкции, неприменимы. Принципы ведения военных действий должны сохранять свою силу для обеих сторон. На это можно было бы возразить, что требование строго разграничивать комбатантов и нонкомбатантов, военные и мирные цели нападения обрекает на неудачу любого негосударственного участника военных действий, поскольку он не может создать полноценной военной машины. Однако отмена этого принципа была бы тождественна предоставлению воюющим негосударственным организациям морального права на откровенно террористическую деятельность, что также недопустимо. Что касается государственной стороны конфликта, то сохранение строгости принципа разграничения ведет к тому, что она теряет возможность отстаивать собственный интерес, который может быть вполне оправданным, а отказ соблюдать этот принцип создает все условия для массового уничтожения населения, сочувствующего партизанам. Компромиссным выходом является смягчение условий для признания определенного лица, воюющего против государства, комбатантом, а также расширение числа объектов, атака на которые для негосударственных участников войны выступает как допустимое действие [Фоушин, 2016].

Библиография