Власть


Автор А.Ф. Филиппов
Заглавие Власть
Aффилиация автора Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики». Российская Федерация, 101001, г. Москва, ул. Мясницкая, д. 20; е-mail: afilippov@hse.ru
Номер выпуска 2020. Т. 9

1 Власть: определение

Власть: определение

Власть – асимметричное стабильное социальное отношение, наблюдаемое как перепад возможностей и шансов эффективных действий его участников.

С точки зрения социологии, отношение власти всегда устанавливается только между людьми, одни из которых властвуют, другие повинуются. Без повиновения нет власти. Божественная власть, власть природы над людьми и людей над природой, в том числе – над живыми существами, не обладающими человеческими разумом и волей, магическая власть над духами и силами – все это с точки зрения социальной науки суть метафоры социальной и вообще любой межчеловеческой власти, перенос социальной власти на отношения человеческого с нечеловеческим.

Библиография

2 Анализ определения власти

Анализ определения власти

Рассмотрим составляющие представленного определения власти.

Отношение. Власть предполагает несколько участников, по меньшей мере двух: властвующего и подвластного. Она есть отношение между ними, а не свойство, не качество одного из них. Власть не есть способность, сила (готовность к эффективному насилию), она не субстанциальна, не существует как вещь и не передается как вещь. В случае власти одного человека над другим можно предполагать, что за одним из них стоят превосходящие ресурсы, прямо не задействованные в отношении, но имплицированные в нем, без этих ресурсов власти бы не было.

Асимметрия – перепад возможностей действия и шансов добиться своего. На стороне властвующих возможности и шансы в рамках данного отношения превышают возможности и шансы подвластных, и чем больше этот перевес, тем власти больше. Однако перевес этот не бывает абсолютным. Если подчиняющийся вообще лишен возможности действовать, власть властвующего сводится к страданию подвластного, становящегося объектом властного действия, и оборачивается безвластием, поскольку пассивный объект бездеятелен. Поэтому даже власть, предполагающая беспрекословное повиновение, допускает в рамках данного отношения относительную свободу выбора действий со стороны подвластных, необходимую для выполнения приказа. Распоряжение человеком как инструментом достижимо, но является не высшим выражением власти, а ее уничтожением как социального отношения.

Стабильный характер отношения означает, что асимметрия сохраняется в предвидимом будущем. Временной горизонт стабильности власти важен для повиновения приказам, которые отдаются в расчете на то, что повиновение сохраняется. Подвластный повинуется исходя из того, что асимметрия в распоряжении ресурсами сохранится, то есть на его стороне и впредь будет меньше возможностей действовать по своему усмотрению, а на стороне повелевающего – больше возможностей его принудить. Стабильность относительна, она может прекратиться. Власть может передаваться, переходить из рук в руки, но это не передача вещи, а замещение другими людьми сохраняющихся позиций в той же конфигурации и при том же перепаде возможностей. Лишь для участников это выглядит как изменение самого отношения, изменение самого характера власти. Установление данной асимметрии ресурсов и шансов между участниками, то есть генезис власти, есть результат борьбы.

Стабильная власть делает излишним издание значительной части приказов. Перепад шансов образует как бы русло для привычного потока действий, которые сами по себе характеризуются завершенностью, как правило, не зависящей от распоряжения, нарушающего каузальные связи, то есть от создающего новую каузальность приказа. Свободные (в отсутствие приказа) действия означают исполнение основного приказа, введшего их в это созданное властью русло. Именно в качестве свободных они представляют собой действия подвластных, как тех, кто не отдает себе отчета в своем подчиненном положении, так и тех, кто понимает существо дела. В устойчивых организациях, системах, больших сетях не видна изначальная характеристика всего устройства, то есть то, что оно создано приказами ради поддержания и сохранения перепада шансов.

Подвластные находятся в пределах досягаемости для властвующего. Это пространственный аспект власти. Власть означает возможность добраться до тела подвластного, ограничить свободу движений, причинить боль, умертвить. Эта физическая достижимость тела всегда имеется здесь в виду, даже если речь идет о власти символической. Согласие подвластного подчиняться проистекает в таком случае из нежелания вреда для своего тела и страха смерти. Пренебрежение к телу делает более важными символические аспекты власти: обещание спасения (гибели) в религиозном смысле и обещание славы или бесславия как мирских эквивалентов спасения или гибели могут пересилить страх боли и смерти.

Возможности и шансы действия определяются не только отношениями власти. Например, контроль над источниками воды и пищи, контроль над местностями, имеющими стратегическое значение, владение оружием и т.п., наконец, контроль над институтами славы или доступом к спасению сами по себе не являются властью. Мало иметь важные ресурсы, надо, чтобы другие нуждались в тех же ресурсах, но не имели к ним доступа и вынуждены были повиноваться приказам в обмен на доступ к ресурсам. Богатые ресурсами позиции позволяют обеспечить асимметрию в отношениях, перепад возможностей и шансов. Вместе с тем с ростом социальной дифференциации обнаруживается ограниченность ресурсов власти, прежде всего в вопросах компетентности и умений. Политическая власть, которая предполагает исполнение действий по приказу, основана не только на превосходстве в силе, но и на том, что вышестоящие выступают как носители особых умений и компетентности, необходимой для блага всех участников. Компетентность приказывающего предполагает принадлежность человеческих действий и целей такому порядку мира, которому не может противостоять своеволие. Власть над людьми и власть над вещами переходят одна в другую: так, опытный мореход умеет направить судно, поэтому он отдает приказы команде, но одно только подчинение людей, равно как одни только знания и опыт, не позволят привести корабль к берегу. Это подчинение на основе признания компетентности, осведомленности властвующего в объективных порядках мира затрудняет опознание власти, которая становится лишь одним из звеньев большой каузальной цепочки.

Библиография

3 Мотивация повеления и повиновения

Мотивация повеления и повиновения

Исполнение власти и повиновение власти предполагают мотив, более или менее осознанный. Мотив властвования в категориях действия может быть описан как желание совершить действие, в цели и условия которого входит действие другого человека. Таким образом, власть как отношение предполагает желание (вожделение) власти, а не просто эффективное достижение цели, в рамках которого использование другого, насилие над другим мыслится как возможное, но не обязательное. В предельном выражении желание власти не простирается дальше принуждения как такового, без учета того, ради чего совершается это принуждение. Тем благом, ради которого приобретается и удерживается власть, является она сама, а не то, что достижимо при ее посредстве. Мотив подчинения, в свою очередь, лишь в предельном случае равен желанию избежать худшего – страдания или смерти. В большинстве случаев это желание сопутствует другим желаниям, подчиняющийся имеет свои цели и достигает их, учитывая исполняемую над ним власть как одно из ограничений для своих действий. Сам характер целей и средств для их достижения определяются перепадом его ресурсов по отношению к властвующему. Желание производится в зависимости от возможностей действия и перспектив достижения. Память о шансах, которые были в прошлом и расчеты на успех в будущем конфликте – источник перебоев в повиновении, нестабильности власти.

Персональное вменение повеления и повиновения – самый чистый тип отношений власти. Лишь тогда, когда властвующий может быть идентифицирован как индивид или группа индивидов, а отношение в той или иной форме может быть выражено в форме приказа, можно говорить о мотивах властвующих и подвластных. Фактически каузальная цепочка продолжается в обе стороны: властвующий может быть проводником высшей воли, отдавать приказ на основании приказа. Подчиняющийся может быть властвующим низшего ранга. Продолжение цепочки приказаний «наверх», к властвующим все более высокого ранга, позволяет ставить вопрос о высшей власти и о том, является ли она человеческой или надчеловеческой. Продолжение цепочки власти вниз, к подчиняющимся, позволяет обнаружить пределы волевого исполнения, различить обладающего собственной волей и не обладающего ею инструмента. Как в отношении высшей власти, так и в отношении низшего исполнения границы человеческого и нечеловеческого подвижны и зависят от исторической эпохи. Властитель как носитель особых качеств, связанный с высшими силами, подчиняющийся им и способный поставить их себе на службу, уже не представляется своевольным. Природа его приказа лежит вне его самого и даже вне воли как таковой. Он может считаться проводником не просто божественных велений, но высшего, даже богам неподвластного закона. Он – звено в цепи неумолимо свершающихся событий, пусть даже одно из высших звеньев. Низший исполнитель, безвластный и безвольный, перестает считаться человеком. Он – последнее звено в этой цепи. Высшее и низшее смыкаются, как начало и завершение, в совершенной объективности.

Власть как отношение может быть обеспечена социальным статусом, но для превращения статусной позиции в актуальную личную власть требуются дополнительные условия. Вообще между позицией, которую требуется занять для успешной отдачи приказа, содержанием и формой возможных приказов, набором лиц, которым приказы могут быть отданы, и ситуаций, в которых приказы возможны, существуют сложные связи, меняющиеся от эпохи к эпохе. Король может потребовать денег у министра финансов, но не берет на себя его функции в повседневном управлении. Врач, исполняя свою функцию, обычно не отдает приказы военному, если только не наделен специальными полномочиями. В организации есть иерархия контроля и подчинения, однако ее начальник не только не имеет власти в других организациях, но и не вмешивается во множество обстоятельств выполнения приказа в своей собственной. Можно приказать рабочему изготовить деталь, но отдельные трудовые операции лежат в области мастерства, а не повиновения. Можно приказать шоферу ехать вопреки правилам движения, но это может обернуться катастрофой. Машины образуют особый мир орудий со своей объективностью, лишенной воли к сопротивлению и солидарности с приказывающим. Приказ, вопреки своему изначальному смыслу, теперь уже преодолевает сопротивление не столько определенной чужой воли, сколько объективного, сложного и непостижимого положения дел. В свою очередь, в положении дел объективируются многочисленные результаты отдельных действий, целенаправленных, но не ориентированных непосредственно на действия приказывающего.

Власть, циркулирующая внутри сложных современных структур, в организациях и сетях, может быть описана как функциональная связь событий, наступление которых в значительно меньшей степени, нежели прежде, зависит от персональных мотивов и ресурсов. Само устройство тех областей социальной жизни, в которых сосредоточены специализированные, ориентированные на выполнение социальных функций действия и коммуникации, предполагает заменимость каждого из участников отношения и удлинение цепочек значимых событий (например, событий приказа и подчинения), которые тем самым выходят за пределы индивидуального восприятия и осмысления. Совершая положенные действия, зная, что за правилами стоит власть издавать инструкции и приказы, а за ней – власть еще более высокая, участник социальных коммуникаций не испытывает потребности проследить всю цепочку до самого истока, в том числе и потому, что единого истока регуляций не существует. На своем месте он лично чаще всего заменим, его функции может выполнить другой; приказы не требуются, если течение дел не выходит за пределы инструкции или приказ является лишь рутинной процедурой, включенной в порядок выполнения инструкций. Социальные силы и политические интересы, стоящие за инструкциями, не видны в повседневной жизни, самоочевидность происходящего глубоко встроена в мотивацию, так что даже опознание своего положения как подчиненного, а своих действий – как повиновения власти, оказывается затрудненным и часто почти невозможным.

Библиография

4 Современные концепции власти

Современные концепции власти

Вопрос о власти может рассматриваться в нескольких альтернативных перспективах.

Первая альтернатива: позитивное или критическое рассмотрение. В позитивном смысле власть рассматривается как необходимая составляющая социальной жизни, а ее эволюция – как обезличивание социального. С ростом социальной дифференциации власть приказа во все большей мере выступает лишь как условие того, что само по себе функционирует без приказов, но иногда нуждается во властном вмешательстве (будь то поиск истины в науке, правовое урегулирование споров, экономические трансакции или спортивные состязания). В критической перспективе власть рассматривается как замаскированное принуждение, которое с обеих сторон отношения предполагает разделение функций и компетенций, добровольное согласие, сотрудничество и т.п. Если подлинно человеческим считается лишь действие вне принуждения, то добровольность повиновения, отсутствие сопротивления считаются симптомами подавления свободной воли. Самое сложное для критического подхода состоит не в том, чтобы усмотреть отношения власти там, где их раньше не видели, а в том, чтобы установить, «что люди делали бы в противном случае», то есть если бы не были подвластными [Льюкс, 2010, с. 78].

Вторая альтернатива: власть рассматривается либо как универсальное социальное отношение, присутствующее в разных формах во всех областях социальной жизни, либо как специфическое средство, производимое в современном обществе специализированными институтами или системами, прежде всего, государственными. В первом случае власть лишается своей differentia specifica, так что отдельная теория власти уже не требуются, во втором случае проблемой становится соотношение политической и неполитической, государственной и негосударственной власти. Если власть государства имеет безусловный приоритет, это не значит, что она всегда была такой и что нет других видов власти, конкурирующей с государственной. Особой темой становятся вмешательство политической власти в область неполитического, а также превращение неполитической власти в политическую.

Третья альтернатива: власть как сугубо индивидуальное отношение или, напротив, как характеристика отношений групп, классов или иных общностей. В первом случае, поскольку приказ и подчинение всегда являются чьими-либо, индивидуальное вменение власти означает также приписывание намерения, нашедшего выражение в приказе, и ответственности за последствия выполнения приказа другими людьми. На этом держится криминализация политических отношений: при смене политического режима мало признать преступным предшествующий строй, можно еще рассмотреть персонально, кто какие приказы отдавал и каким подчинялся. Во втором случае власть рассматривается как совокупный ресурс больших социальных групп. Они являются властными, потому что принадлежность к ним создает наиболее благоприятные шансы для издания эффективного приказа, а также потому, что целеполагание приказывающего так или иначе увязано с сохранением шансов группы доминировать в отношениях власти. Отдельным вопросом становится здесь властное бездействие, отсутствие необходимых решений, поскольку ни на стороне властвующих, ни на стороне подвластных нет мотива для видимых властных действий, лишь специфическая оптика наблюдений позволяет увидеть здесь то же отношение, что и при отдании приказа.

Четвертая альтернатива: либо власть рассматривается как эффект, достигнутый прежде всего вопреки сопротивлению, либо же выступает в первую очередь как возможность достижения эффекта, усиленная солидарным действием многих. В этом последнем случае власть считается способностью соединиться, действовать совместно, что, в свою очередь, ведет к отказу от понятия власти по модели команды, приказа. Вместе с тем при коллективном действии многих приходится отказываться от понятия целеполагания, потому что применительно к «концерту воль» вряд ли можно говорить о цели в точном смысле слова.

Согласно классическому определению М. Вебера, «власть означает любой шанс осуществить свою волю в рамках некоторого социального отношения, даже вопреки сопротивлению, на чем бы такой шанс ни был основан» [Вебер, 2017, с. 404]. Однако при этом Вебер предпочитает термин «господство», в определение которого он включает приказ: «Господством называется шанс встретить повиновение у определенных лиц приказу известного содержания…» [Вебер, 2017, с. 404]. Не всякий властвующий господствует. Важнейшую роль в обеспечении господства играют политические союзы, располагающие правом на физическое насилие. Право означает, что господство может быть легитимным, то есть оправданным чем-то большим, нежели превосходство в ресурсах. Именно господству на стороне властвующего соответствует дисциплина на стороне подчиняющегося. С понятием легитимного господства у Вебера связана типология политических союзов и концепция государства. Вместе с тем у Вебера есть и понятие иерократических союзов, власть в которых основана на психическом принуждении и обещании спасения.

В определении власти у Р. Даля она фактически тождественна способности причинения: «У A есть власть над B в той мере, в какой A может заставить B сделать то, что в ином случае B делать не стал бы» [Dahl, 1957, p. 202‒203]. Трудность здесь, как мы уже могли видеть, в том, что Это определение охватывает множество случаев, являющих отношение власти, хотя Даль касается здесь лишь актуального состояния дел: A и B уже желают чего-либо, и А удается заставить B действовать в соответствии со своим актуальным желанием и вопреки его актуальному желанию. Отчасти на таком же понятии построено исследование М. Манна об истоках социальной власти: власть – это «способность заставить других делать вещи, которых они в противном случае не делали бы. Чтобы достичь наших целей (какими бы они ни были), мы вступаем в отношения власти, включающие кооперацию и конфликт с другими людьми и порождающие общества» [Манн, 2018, т. 3, с. 7]. В своем определении Манн опирается на Т. Парсонса, который в полемике с Ч.Р. Милзом предложил различать «дистрибутивную» и «коллективную власть» [Parsons, 1960, p. 220‒221]: «Дистрибутивная власть – это власть актора А над актором Б. Чтобы Б получил чуть больше дистрибутивной власти, А должен потерять часть ее. Но коллективная власть – это объединенная власть акторов А и Б, сотрудничающих, чтобы эксплуатировать природу или другого актора – В» [Манн, 2018, т. 2, с. 19]. Манн называет четыре относительно автономных истока власти – идеологический, экономический, военный и политический.

Важной у Парсонса является его теория символически обобщенных посредников (средств) коммуникации. Парсонс уподобляет власть деньгам, а также ставит ее в один ряд с влиянием и приверженностью ценностям [Parsons, 1965]. Власть производится в политической системе общества и обращается внутри нее, подобно тому, как деньги обращаются в экономике. Но кроме того, также подобно деньгам, которые покидают систему экономики, власть выходит за границы политической системы, обеспечивая выполнение обязательных решений в других, неполитических подсистемах общества: в экономике, интегративной (социальной) системе и системе поддержания паттернов социального взаимодействия. Властью Парсонс считает лишь «обобщенную способность» (а не любой единичный акт успешного принуждения, как у Даля) и только легитимную власть, которая не просто отсылает к коллективным целям, но и носит символический характер. Если требовать выполнения обязательных решений, угрожая негативными санкциями, принуждением, то можно добиться подчинения, ничего не давая взамен подчиняющемуся. Однако тот, кто подчиняется легитимной власти, рассчитывает, что эта власть пригодится и ему в других обстоятельствах.

Концепцию власти как обобщенного символического посредника развивает дальше Н. Луман, который во многом расходится с Парсонсом. Простейшую ситуацию коммуникации, в которой задействованы лишь два участника («Я» и «Другой») Луман рассматривает в терминах отбора шансов, так что «власть представляет собой шанс повысить вероятность возникновения прежде невероятных селективных связей» [Луман, 2001, с. 24]. Несмотря на селективность, власть является символически обобщенным средством, что означает независимость ее от меняющихся конкретных ситуаций, а символизация позволяет обозначить единство актуального и потенциального. В позднейших работах Луман трактует власть не как «средство», но как «среду» – тот социальный субстрат, в котором только и могут образоваться прочные, организационные формы власти. Изначально речь идет о влиянии своими действиями на поведение других, то есть о том общем положении дел, при котором участники коммуникации не могут обойтись друг без друга: «Власть была и остается социальным влиянием» [Luhmann, 2000, S. 40]. По мере усложнения общества влияние усиливается настолько, что одной из его форм оказывается собственно власть, реализующаяся с помощью особого рода санкций, а в предельном случае – грубого физического принуждения, которое постепенно оказывается прерогативой политической системы [Luhmann, 2000, S. 49ff].

Х. Арендт, рассматривая власть в связи с насилием, радикально противопоставляет эти понятия. Насилие для нее в предельной форме означает «один против всех», тогда как власть – «все против одного». «Власть соответствует человеческой способности не просто действовать, но действовать согласованно. Власть никогда не бывает принадлежностью индивида; она принадлежит группе и существует лишь до тех пор, пока эта группа держится вместе» [Арендт, 2014, с. 52]. За этим утверждением стоит идея власти как способности добиваться соединенной мощи, которая исторически приписывалась народу (так можно трактовать знаменитую формулу Цицерона «cum potestas in populo, auctoritas in senatu sit»), и по мере расширения понятия народа менялось и понятие соединенной мощи. В конечном счете, именно к народу восходит и понятие учреждающей власти (создающей конституцию как политическую форму народа), дающей о себе знать лишь чрезвычайным образом, но потенциально способной пересоздать все политическое.

Библиография