Встреча Другого и ответственность в философии Э. Левинаса

share the uri
  • Встреча другого и ответственность в философии Э. Левинаса

    Человеческая субъективность и трансцендирующая деятельность. Левинас стремится найти новый, по сравнению с предшествующей философией, полюс трансцендирующей деятельности субъекта. Она не выводится им из отношения человека к бытию, даже если она трактуется как способность к творческому мышлению, преодолению данного, как выход за пределы наличного бытия. Знание и познание также не проливают света на трансцендирование субъекта, поскольку они представляют собой отношение человека к чему-то внешнему, где Иное становится моим внутренним достоянием и его трансцендентность превращается в имманентность. Здесь человеческая субъективность в конечном счете сводится к мышлению. Своей всеобщностью разум объемлет всё и оказывается в одиночестве. Солипсизм – это само устройство разума; разум не может встретиться с разумом; «интенциональность сознания позволяет отличить “я” от вещей, но не дает возможности избавиться от солипсизма» [Левинас, 1998, с. 59]. Познание требует господства человека над материей, собственной душой, обществом. Подтверждение этого Левинас находит в обычном понимании практики как «круговорота» экстериоризации и интериоризации, где восприятие, имеющее целенаправленное отношение к вещи, завершается ее усвоением, присвоением и последующим удовлетворением потребностей индивида.

    Такую позицию Левинас относит к «культуре знания», где Иное (внешнее) приравнивается к Тождественному (внутреннему) и Иное внешнего мира переводится во внутреннее; в «культуре знания» культура одерживает верх над вещами и людьми. Левинас не отвергает ценности познания: человеческое бытие так или иначе поддается осмыслению в качестве объекта – в науках о человеке, например. Но при трактовке человека исключительно как объекта он остается непознанным. Здесь требуется иное познание, в ходе которого человек, оставаясь частью объективного мира, постигается как существующий вне мира, то есть как лицо, которому мы говорим «ты» и «здравствуй» [Levinas, 1997, p. 11].

    Уже во взаимодействии человека с внешним миром Левинас находит след того, что он считает подлинной трансценденцией, или «культурой трансценденции». Критикуемое им инструментальное и имманентное мышление уже есть «трещина в бытии», зарождение такой трансценденции. «Культуре знания», стремящейся уничтожить различие между Тождественным и Другим, не удается полностью осуществить это намерение; например, восприятие предметов в их объективности не может совершаться как чистая имманентность – оно не происходит без движения глаз и головы, рук и ног, без участия всего тела в акте познания.

    «Культура знания», или имманентная культура, удовлетворяется актом «схватывания» внешнего мира. Однако «схватить», «удержать» – это не просто взять нечто в свои руки, но и придать этому «нечто» форму. Здесь налицо иной способ осмысления бытия, нежели в знании: осмысление-выражение, адресованное Другому. Как раз в выражении человека, в его самовыражении Левинас видит начало собственно человеческого опыта. Опыт «о-значения», «о-смысления» Левинас связывает с опытом общения людей.

    Опыт общения. Опыт общения возникает не из стремления к познанию или обладанию, а из особого состояния близости одной субъективности другой. Этот опыт возник до субъект-объектных отношений, до любого знания, до «культуры», тогда, когда в естественном вздохе одного человека другой человек впервые с удивлением ощутил обращенный к нему призыв выслушать его, понять и совместно оберегать бытие. Это удивление и было выходом человека «за-пределы-себя», трансцендированием. Трансценденция неразрывно связана с человеческой субъективностью, в которой раскрываются отношения, отличные от тех, что объединяют отдельного человека с безличным бытием. По словам Ж. Валя, «мысль Левинаса направлена на бытие, скорее против бытия, поскольку он признает превосходство существующего над бытием» [Wahl, 1962, p. 163].

    «Освобождение» от бытия является для Левинаса синонимом «незаинтересованного», бескорыстного отношения одного человека к другому. Незаинтересованность означает не безразличие, а верность Другому. Тенденцию освобождения от бытия Левинас находит уже у Гуссерля, в его феноменологической редукции, с помощью которой высвечивается чистое, трансцендентальное сознание, не вовлеченное в реальность.

    Человеческое общение – это «близость ближнего», реакция на его рану, оскорбление, травлю. Такой опыт оказывается возможным благодаря изначальной человеческой способности «встать на место другого», «заменить другого». Близость как основа человеческого общения есть непосредственное отношение двух субъективностей, «пересекает сознание против его течения, вписывается в него как чуждое ему свойство» [Levinas, 1974, p.129]. Левинас определяет чувство близости как метаонтологическую и мета-логическую страсть, которая постигается без каких-либо априори. На уровне изначального опыта близости различие между «Я» и Другим конституируется как отношение «один-для-другого», и именно оно выступает в качестве метафизической способности трансцендирования. Признать императивную силу Другого значит встать на его место, чтобы ответить на его нужду, тревоги, сомнения.

    Понятие лица (лика); лицо и время. Одним из фундаментальных понятий в философии Левинаса является понятие лица, лика (visage). Лицо есть предстояние Другого перед нами; вместе с тем лицо – это первый проблеск сознания, ведущего человека к ближнему, возможность причислить себя к другим, судить себя; отношение к лицу Другого сообщает «Я» ориентацию и оправдывает его свободу. Именно в лице происходит молниеносная вспышка трансценденции, предельное значение которой может быть выражено словом «бесконечное». Лицо оказывает сопротивление любой интериоризации. Испытующий взгляд Другого ищет «Я» и вынуждает ответить ему. Это отношение есть язык, но не в логико-лингвистическом, а сугубо практическом понимании: язык заставляет быть, взламывая и травмируя того, кому надлежит быть [Sebbah, 2003, p. 58]. Явление лица – это чистый опыт, лицо нельзя ни присвоить, ни обозначить – оно само обозначает себя, обозначает «лично», без каких бы то ни было опосредований. Вместе с тем не только можно видеть лицо, но оно и само видит, оно – «видящее видимое»; лицо входит в мир, но его нельзя трактовать как объект.

    Любое лицо открывает будущее, оно не пребывает во времени и не подчинено времени, лицо – это само время. Событие смерти рассматривается Левинасом как изнанка события бытия: не быть предполагает быть. В отличие от Хайдеггера, у которого существование возможно лишь как экстаз, устремленный «к концу», к смерти, к небытию, Левинас говорит о бытии-к-рождению [Щитцова, 2006, с. 202–232], о триумфе бытия: отношение к другому предполагает бытие-за-пределами моей смерти, нацеленность на мир «без меня», на время, протекающее за горизонтом «моего времени»; это – эсхатология без надежды, освобождение «я» от собственного времени.

    Левинас вступает в спор с историографией, для которой смерть – это конец, точка, где отдельное бытие включается в тотальность, где умереть означает остаться в прошлом. Человеческая психика восстает против участи остаться ничем, кроме прошлого. Отделение является радикальным, если только каждое существо имеет своё время и если каждое отдельное время не поглощается временем универсальным. Реальность определяется не одной лишь исторической объективностью, но и неким таинством, прерывающим историческое время. Смерть не сводится к концу бытия, она есть путь к потомкам. «Пусть будущее и самые отдаленные вещи станут правилом всех дней настоящих» [Левинас, 2000б, с. 313] в выполнении этого императива Левинас видит переход во время Другого.

    Можно предположить, что левинасовское понятие «времени Другого» сложилось во многом благодаря опыту заключенного в концлагере: это не хайдеггеровское бытие-к-смерти, которое подстерегает узника на каждом шагу, а бытие по ту сторону смерти. Г. Беневич, сравнивая позицию Левинаса с экзистенциалистской позицией Ж.-П. Сартра и А. Камю, утверждает, что философия Левинаса, сложившаяся в концлагере, является не подготовкой к смерти, а поиском спасения, поиском смысла жизни. Подвиг заключенного состоял не в том, чтобы быть готовым к смерти, а в том, чтобы быть по ту сторону смерти, жить ради грядущего. «Грядущее Левинаса… не исключает, а включает смерть, но идет за неё. Грядущее – это лицо Другого» [Беневич, 1998, с. 119].

    Именно благодаря Другому, во встрече человека с человеком рождается смысл, Другой отсылает нас к понятию смысла, не зависящего от нашей инициативы и власти. Если в классической философии смысл рождается в отношении субъекта к объекту, то феноменология, согласно Левинасу, при трактовке смысла отсылает к духовной жизни, понимаемой как опыт ценностей. Смысл создается в отношении одного субъекта к другому субъекту, необходимо присутствующему в культурной целостности и выражающему ее; Другой есть означающее само по себе. Общение с Другим не требует ни отдельных слов, ни связной речи – оно осуществляется в виде чистой коммуникации; Другой не тематизируется, отношение к нему со стороны «я» – это одержимость и ответственность.

    Проблема ответственности. Учение Левинаса в целом нередко называют этической философией ответственности. Зарождение чувства ответственности за Другого Левинас считает началом собственно человеческого существования: претерпевать не от Другого, а ради Другого. Именно в ответственности совершается отделение «я» от самого себя, Ответственность – это «приращение бытия», бытие-для-другого прервало монотонное, бессмысленное течение бытия, и поэтому ответственность является первичной и фундаментальной структурой субъективности. Вместе с тем благодаря ответственности субъективность перестает быть неким «я» и становится моим «я», моей самостью. Ответственность – это долг, превосходящий силы бытия, долг, который не спрашивает согласия «Я», а безраздельно овладевает им.

    Проблема ответственности у Левинаса родилась, в частности, из размышлений над русской классической литературой, над произведениями А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Л.Н. Толстого, И.С. Тургенева и особенно Ф.М. Достоевского, труды которого он прочитал до того, как стал заниматься философией. Неизгладимое впечатление на него произвела прежде всего этическая позиция писателя, выраженная словами: мы все виновны за всё и передо всеми, и я виновен более других. Левинас называет эту позицию справедливостью, которая проистекает из любви.

    Обостренное чувство ответственности за Другого Левинас связывает с конечностью человека, с его смертностью. В лице Другого проступает его незащищённость перед лицом смерти, подверженность смерти, которая «затрагивает и меня», «ставит меня самого под вопрос», взывает к моему участию и тем самым превращает Другого в моего ближнего. «Я» страшится не своей смерти, а смерти Другого; страх перед смертью превращается в страх за Другого; отношение к смерти и отношение к другому взаимно обусловливают друг друга. В этом состоит отличие «этического» анализа смерти у Левинаса от «онтологического» анализа Хайдеггера, у которого смерть «Я» – это всегда моя смерть, а у Левинаса это прежде всего смерть Другого [Левинас, 2002, с. 205]. Отношение ответственности «несимметрично»: человек является подлинно моральным субъектом только в той мере, в какой он не надеется на взаимность и не требует её: «…я ответствен за Другого, не ожидая взаимности. Взаимность – это уже его дело. Все держится на мне» [Levinas, 1982, p. 94]. Само понятие субъекта (sub-jectum) говорит о том, что именно на нем лежит вся тяжесть мира.

  • Sources

  • Levinas E. Altérite et transcendence. Montpellier, 1995.
  • Levinas E. Autrement qu’être ou au-delà de l’essence. Paris, 1974.
  • Levinas E. Hors sujet. Рaris, 1997.
  • Levinas E. Liberté et commandement. Montpellier, 1994.
  • Levinas E. Transcendance et intelligibilité. Genève, 1996.
  • Levinas E. Éthique et infini. Paris, 1982.
  • Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека. СПб., 1998.
  • Левинас Э. Заметки о смысле // (Пост)феноменология. Новая феноменология во Франции и за её пределами / Cост. С. Шолохова, А. Ямпольская. М., 2014. С. 18–38.
  • Левинас Э. От бытия к иному // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М., 2000в. С. 350–355.
  • Левинас Э. Ракурсы // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М., 2000б. С. 292–349.
  • Левинас Э. Тотальность и бесконечное // Левинас Э. Избранное: Тотальность и бесконечное. М., 2000а. С. 66–291.
  • Левинас Э. Этика бесконечного // Керни Р. Диалоги о Европе. М., 2002. С. 191–212.
  • Bibliography

  • Sebbah F.-D. Levinas. Paris, 2003.
  • Wahl J. Tableau de la philosophie française. Paris, 1962.
  • Беневич Г. Слово о Левинасе // Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. СПб., 1998. С. 10–17, 104–119.
  • Вдовина И.С. О человеческой взаимности: Левинас – Рикёр // Другой. Ближний. Дальний / Отв. ред. Р.Г. Апресян. Ереван, 2017. С. 37–42.
  • Рикёр П. Я-сам как другой. М., 2008.
  • Щитцова Т.В. MEMENTO NASCI: сообщество и генеративный опыт. Вильнюс, 2006.
  • Энафф М. Дар философов. М., 2015.
  • Ямпольская А. Эмманюэль Левинас. Философия и биография. Киев, 2011.